in Creos, Curriculum vitæ

Двадцать шлагбаумов до свободы

День первый. Хорошенькое дельце на государственной границе.

“Главное — поскорее дотянуть до Евросоюза, а там можно и расслабиться, — настраивал я себя, выезжая на машине за ворота подмосковного дома. — Вставлю в глаза спички, обопьюсь кофе, но газ сброшу только за Бугом”. Впереди лежали пять стран и 3000 км до Женевы. Я уезжал из России c вещами, во второй раз в жизни с вещами, но в этот раз — навсегда.

Машина на российских транзитных номерах тоже покидала Россию навсегда и была загружена под завязку кухонной утварью, летними колёсами, инструментами, книгами, костюмами — в общем, обычный набор переселенца. Впереди сидело чудище с туловищем из ватного одеяла и подушкой вместо головы, которую венчала венецианская маска Чумного Доктора. Где-то в глубине  салона позвякивала мясорубка. На каждой, собака, кочке!

mapНачало марта 2011 года, раннее промозглое утро с позёмкой и туманом. В пять утра московские водители ещё спят, поэтому вести машину можно относительно спокойно, не опасаясь мигалковых, слалома через пять рядов, обгона по аварийке, обсигналивания, отжиманий, “учёбы” и прочей энциклопедии русской жизни. Только когда московский водитель ещё лежит в своей колыбельке, можно вдруг снова ощутить, что вождение — это вообще-то удовольствие, а ПДД (surprise!) вообще-то существуют. Новая Рига и МКАД вымерли, а на Минке начал собираться ручеёк умников, спешащих проскочить в Москву до пробок, но то ж было навстречу. На запад (и Запад) я ехал, похоже, совершенно один.  

Чем дальше от Москвы, тем меньше дров — адекватнее водители, меньше стресса. Ну и вообще веселее и приятнее. Стало светать, дорога побежала побыстрее. Pause café на обочине не получилась — порыв колючего ветра снёс мой термос в кювет. “Это знак” — подумал я и вернулся в тёплый салон, а термос остался лежать в России, на память о моём пребывании.

route3D1stDayРазгоняя скуку, я стал вспоминать всё, что знал о проезжаемых городах. Ну вот Одинцово — это маньяк Фишер. Можайск — молоко такое было в СССР и выражение “за можай”. Гагарин — это куча ассоциаций с сабжем: Клушино, папа-столяр, брёвна вместо школьных тетрадей. Вязьма — читал рассказ такой в раннем детстве. Смоленск — о, это уже скоро ВКЛ. Поворот на Катынь, нехорошо. Потом опять ничего, а потом вдоль дороги пошли какие-то тревожные панно, что, мол, скоро граница РФ, будь бдителен и не расслабляйся ни в коем случае. Я было напрягся, но зря. Вопреки угрозам, оказалось, что ничего страшного не произошло — граница России с Белоруссией была практически безлюдной и по-шенгенски неприметной. Выезд из России ничем не отличался от выезда из коттеджного посёлка.

По Белоруссии ехать стало гораздо интереснее — всё-таки другая страна, в которой я никогда раньше не был. Белоруссия всегда вызывала во мне позитивные ассоциации. Конечно, Белоруссия — это и Хатынь, и “Сотников”, и радиоактивность, и “Иди и смотри”, но ведь это же ещё и Беловежская пуща, и “Касiў Ясь каняўшчыну”, и “Завiруха”, и идиш на гербе, и Александрына с Алесей, а также зубр в лесу и аист в небе. Но прежде всего — белорусский язык. В 1989 году я выписывал и внимательно читал перестроечную газету “Лiтаратура i мастацтва” на белорусском и с тех пор сохранил любовь к этому чудесному языку. На первой же заправке я решил применить свои знания:

— Добры дзень, чацвёртая калонка, калi ласка. Поўны бак дзевяноста восьмага, найлепшай якасцi. Я паставiў машыну трохi далей ад калонки, але шланга павiнна хапiць, мне здаецца.

Тишина и недоумение.

— А вот мне сдаётся, пан, — на русском встрял какой-то дальнобой из очереди, — что ты загородил нам выезд. Это ты у себя в Польше паркуйся, как хочешь, хоть поперёк, а у нас в стране так не делают, rozumiesz?”

Во как — белорусы в Белоруссии даже не распознали, что это был в чистом виде их милый язык “аблачынкi“, а не попытка поляка заговорить по-русски. Плохо дело в Белоруссии с родным языком. В Каталонии, например, люди радостно и благодарно улавливают твой малейший намёк на именно каталонские слова в твоей речи, а здесь никакого интереса.

Голод я забил крекерами, не отрываясь от дороги — я хотел побыстрее перейти границу и спокойно поесть уже в Польше — в Тересполе или в Бялой — неспешно зайти в кабачок “13 стульев”, заказать бигос у официантки в польском народном сарафане, а в ожидании вкусного заказа полистать свежий номер “Жечпосполиты” под кружку “Живца”. Я очень ждал встречи с Польшей, в которой я никогда не был, но которой с детства симпатизировал заочно: читал книги о Польше, учил польский язык, изучал туристические брошюры, покупал в киоске “Trybuna ludu” и разбирал польские тексты о незнакомых реалиях, снимал с кассеты слова “Kolorowych jarmarków”. Какая она — Польша? Чем живёт, чем дышит? “Скоро узнáю, осталось недолго, — подбадривал я себя, — повариха Юзефа, похожая на лиотаровскую “Шоколадницу”, уже, наверное, поставила тушиться мой бигос в уютном тереспольском ресторанчике”.

С каждой сотней километров заметно улучшалась погода, и я гнал, гнал, стараясь не смотреть на часы и на счётчик. Минск остался справа, Стоўбцы — старая граница, Барановичи, и в конце дня я совершенно неожиданно прибыл в Брест. До границы Союзного государства оставались считанные километры, и я не хотел задерживаться в нём ни одной лишней минуты. Польские радиостанции, появившиеся в эфире, придали мне сил поскорее раствориться с западной стороны железного занавеса: носовые гласные и шипящие согласные призывали меня собраться напоследок, чтобы потом спокойно заняться бигосом.

В отличие от белорусско-российской границы, белорусско-польская — совсем другое дело, это действительно железный занавес. Здесь всё по-настоящему: ещё за пару километров до брестского КПП “Варшавский мост” появляются какие-то блок-посты, ментовские заслоны и чуть ли не противотанковые ежи. Работай спокойно, граница на замке. На въезде в КПП Schlagbaum  мне выдали какой-то пропуск и велели беречь его пуще паспорта. Я пошёл в терминал оформлять вывоз машины.

Таможенник с нашивкой “Мытная служба” почему-то удивился моему заявлению на вывоз машины. Он долго читал мой формуляр, вздыхал и кряхтел, затем пристально посмотрел на меня:

— Вы отдаёте себе отчёт, что вы сейчас затамаживаете свою растаможенную машину?

— Ну да, отдаю.

— Она перестанет считаться растаможенной для России. Вы купили её в российском салоне и заплатили за растаможку, а сейчас эти деньги пропадают — неспешно продолжал мытник. —  Машину больше нельзя будет поставить на учёт в России, понимаете это?

— Понимаю. Я снял её с учёта в России, чтобы поставить на учёт в Швейцарии. Документы ведь в порядке? Всё есть, что надо?

— Да, в порядке, всё у вас есть. Просто вы сами должны понимать, что машина не сможет больше встать под обычные российские номера.

— Да, я это понимаю. Действую осознанно, в трезвом уме.

— То есть вы уверены в правильности своих действий?

Настойчивые вопросы мытника на секунду сбили меня с толку. Раз посторонний человек так искренне удивляется и переживает за меня, то, может, я действительно что-то делаю неправильное, очевидное всем, но только не мне? Эмоциональное полушарие даже повелось и начало сомневаться, не повернуть ли назад? Ведь есть же в России как стране что-то хорошее, не может не быть. Например, дегтярное мыло — отличный уникальный продукт выше всех похвал, преобожаю и всем рекомендую! Потом, что ещё, а! — маковые сухари “Звёздный”. Огурцы луховицкие. Вот! Разве мало? Потом — что ещё? Это… Ну… Дегтярное мыло! А, говорил уже. Русский язык!! Не, язык не считается — язык с РФ не связан, тем более, что он вместе с моей головой выезжает. А в России что? А — принято мыть руки перед едой; и десерт принято есть одновременно с кофе/чаем, а не одно после другого — это прекрасно, но эти привычки тоже ведь со мной выезжают, а не остаются. О! — советские учебники по языкам — лучшая в мире методика! Да, но я свои вывез уже, а другие по интернету можно заказать, так что это тоже не считается. Так, что ещё в самой России-то? А, магазины открыты ночью, это несомненный плюс. Ну вот, уже три аргумента — мыло, сухари и часы работы. Ну… Так… Что ещё на одной шестой суши?.. Дегтярное мыло назвал, сухари тоже… Рациональное полушарие стало сыпать многотонные гири на противоположную чашу весов, и после первой же гири весы погнулись и сломались: понятия и басманное правосудие, закостенелость и обскурантизм, нетерпимость и расизм, агрессивность к слабым при покорности перед сильными, безразличие, неуважение к себе и как прямое следствие — к другим, двоемыслие и двуличие, поразительное презрение к свободе, поразительное отсутствие общества как такового…

— Так вы уверены в правильности своих действий? — мытник вернул меня к реальности.

— Абсолютно уверен. Разрешите следовать дальше. — Я почувствовал себя декабристкой, лишающейся имени и титулов при пересечении последнего верстового столба перед Сибирью.

— Воля ваша, — торжественно произнёс мытник, ударив штемпелем по бумажке. — Моё дело предупредить и разъяснить.

Больше никто на “Варшавском мосту” философских вопросов мне не задавал. Вяло посмотрели на моё барахлишко, спросили, как я отдирал шипы от покрышек, проштамповали паспорт и отпустили. Schlagbaum Последний союзный пограничник у самого въезда на мост забрал у меня ценный пропуск, поднял шлагбаум и пожелал хорошей дороги. Schlagbaum “Надо запомнить его доброе лицо, — подумал я, — лицо последнего должностного лица Республики Беларусь. Когда ещё я их увижу? Скорее всего, никогда. Прощайте, добрые белорусские люди”. Play video

Самая большая в мире страна закончилась. Мост через Буг [см. видео], торжественный момент — ну вот я и в ЕС! Я доехал, чёрт побери!! Стал принюхиваться (не пахнет ли бигосом?), оглядываться — не горят ли огни ресторанов, не играет ли полонез, не вышли ли меня встречать местные жители в жупанах и контушах с магерками.

Schlagbaum Ничего такого не было. Очередь на польский КПП “Тересполь” разделилась на два рукава — короткий “ЕС” и длинный “Все остальные”. Я зарулил в первый, и через несколько секунд агрессивный детина из очереди “Все остальные” постучал по крыше своей ладонью размером с вок: “Я не пóэл, ты чо, в натуре, самый борзый чо ли, я не пóэл. Если надо объяснить, в какую очередь надо вставать, я ща популярно объясню, пóэл?”. Фу, какой некультурный человек, отрыжка большевизма! Я развёл руками — не понимаю, мол, что вы там орёте, и он, увидев под лобовым стеклом незнакомый паспорт непривычного цвета, нехотя вернулся в свою очередь. А фигли, дядя, я теперь тут у себя дома, пóэл?? Себé по башке постучи.
Terespol

Первым живым поляком оказался хорунжий Граничной Стражи в конфедератке с белым орлом. Я поприветствовал его настолько радостно, что он принюхался, не пьян ли я. Пять секунд на паспорт и подал знак — проезжай на таможенный контроль. Польский таможенник c усами, как у Пилсудского попросил документы на машину, особенно напирая на zabezpieczenie (“zabezpieczenie” — страховка что ли? Странно. Страховка, вроде, будет “ubezpieczenie”?), и ушёл с ними в контору. Через пять минут в контору пригласили и меня. “Ну всё, последняя формальность перед бигосом”, — подумал я.

Сказать обломался — вообще ничего не сказать.

Две очень суровые таможенницы, абсолютно не похожие на добрую Юзефу, выдали мне документ под названием “Pouczenie” и металлическими голосами разъяснили суть этого поучения: за все транспортные средства, снятые с постоянного учёта в своих странах и пересекающие ЕС транзитом на транзитных номерах, необходимо при въезде в ЕС вносить залог (zabezpieczenie) в размере не то 21%, не то 33% от цены машины. Дальше — больше. На КПП “Тересполь” внести залог нельзя, у них нет для этого мощностей. Залог надо вносить в большом польском таможенном терминале рядом с городом Корощин.pouczenie

— Ну хорошо, — конструктивно предложил я, ещё не осознав масштаб бедствия, — давайте я оставлю машину на вашей стоянке и сгоняю в этот, как его, Корощин на такси.

— Сейчас всё закрыто, такси тут нет, а вашу машину оставлять у нас нельзя, на ней надо немедленно вернуться в Белоруссию. До свидания.

— Но я не могу вернуться на машине в Белоруссию, она там затаможена, я только что прошёл все формальности.

— Мы не знаем белорусских законов. Вам надо в Корощин. До свидания.

— Подождите прощаться. Как мне попасть в этот, как его, дьявола, Корощин?

— Легко. Сейчас возвращайтесь в Белоруссию. А завтра утром въедете в Польшу через другой КПП: совсем рядом с Брестом находится КПП “Кукурыки”. Там Граничная Стража прямо за Бугом, а таможня трохе дальше — в корощинском терминале. Трохе проедете по таможенному коридору — и всё там оформите в лучшем виде. Это очень просто, не переживайте. Из Корощина напрямую в Швейцарию и поедете, делов-то. А сейчас — до свидания.

— Но учтите, panie, если белорусы меня сейчас не пустят обратно на затаможенной машине, то я к вам опять сейчас приеду.

— Вы не приедете, мы вас не впустим. Машина вообще не имеет права находиться на территории ЕС без залога. До свидания.

— Те не впустят, вы не впустите, что же мне теперь — поселиться на нейтральной полосе?? Послушайте, panie, это какой-то абсурд. Я еду из не-ЕС в не-ЕС. Окей, я гражданин ЕС, но я не живу в ЕС, у меня нет там адреса. Вы видите мою швейцарскую прописку, вы видите, что центр моих жизненных интересов не в ЕС, вы понимаете, что у моей машины нет с ЕС ничего общего, кроме места её рождения.transit license plate

— Вам должны были рассказать о залоге, когда вы получали транзитные номера в московской дорожной полиции.

— Из московской дорожной полиции, panie, я едва ноги унёс с этими злосчастными номерами, а теперь и вы тут меня прессуете не хуже них. Меня никто не предупредил. Что, всё это из-за одной буквы “Т” у меня на номере?

— Закон суров, но это закон. До свидания.

— Я могу поговорить с самым главным здесь?

— Они перед вами. И поймите, что говорите вы хоть с самим Баррозу, любой вам скажет, что вам надо в Корощин, любой.

— Бред какой-то. Послушайте, panie, я хочу быстрее добраться до дому. Через двое суток я покину территорию ЕС, потому что мне просто незачем здесь находиться. Пропустите меня! Я проехал 1000 км и очень устал. Хочу поесть бигоса в Тересполе.

— В Бресте и отдохнёте, и поедите. Драники тоже очень вкусное блюдо.

В Бресте?? Драники?? Это… шутка?..

U, cholera!!!

Пилсудский работал на европейском коридоре и подошёл ко мне, увидев мой раздавленный вид. Разговорились.

— Первый раз в Польше, говорите? А откуда же польский знаете?

— Да так, лингвистический интерес, подогретый некоторым наличием польской крови в анамнезе.

— Круто.

— Круто было бы, если бы вы меня пропустили с миром. Это было бы мудро и благородно для польского офицера. Пан таможенный инспектор, вы же видите, что я не автомобильный спекулянт, к чему эти неожиданные формальности, этот абсурд? Ну вот же моя дорога. Давайте я по ней поеду и всё.

— Так пана никто и не задерживает! Пан же у себя дома и делает, что хочет в двадцати семи странах ЕС. Пан прямо сейчас может идти по этой дороге хоть до Лондона, хоть до Брюсселя, хоть до Атлантического океана, — давясь от смеха, Пилсудский изображал, что он шагает и поворачивался корпусом, меняя направление руки, указывающей в темноте на называемые города Европейского Союза, — но машина пана имеет неевропейские транзитные номера без залога, поэтому машина пана должна немедленно покинуть ЕС. Я открою вам шлагбаум в Белоруссию. До свидания.

Schlagbaum Cholera jasna!!!

Cнова мост, снова здорóво. Schlagbaum Белорусский пограничник интересуется только людьми и их паспортами-визами. Он смотрит на меня вопросительно, увидев свежий штамп о выезде в этот же день.

— Поляки машину не пустили, залог, говорят, нужен. — объясняю я ему дипломатический казуc. — Поучение вот выдали. Говорят, выйди и войди снова через какие-то Кукурыки.

— Это уже у поляков Кукурыки. С нашей стороны это называется Козловичи.     [см. карту ]

— Окей, пусть будут Козловичи. Значит, въезжай, говорят, через Кукурыки слэш Козловичи и оформляй залог в каком-то Корощине. Трохе проехать надо, говорят.

— Трохi! — белорусский пограничник весело засмеялся. — Да там не трохi, а килóметров семь. Только не ехать, а идти. Пёхом. Наши вас не выпустят на личном транспорте через Козловичи, это грузовой погранпереход. Ничего, за час дотопаете.

Кукурыки, козловичи — как низко я пал… Ещё два часа назад я не знал о существовании этих населённых пунктов и, в принципе, никогда и не должен был узнать.

Продолжая улыбаться моему незадачливому положению, белорусский пограничник поставил штамп “въезд” рядом со свежим “выезд”, на котором ещё не обсохла краска, и которому я так радовался.

А вот белорусский таможенник на въездном терминале не улыбался, а очень заинтересовался моим барахлом.

— Что ввозим в Республику Беларусь? — уставившись на Чумного Доктора, занудливым голосом проскрипел он. — И в каких количествах?

— Ничего не ввозим, потому что ничего не вывозили. Только что отсюда выезжал, но мою машину поляки не пропустили, — снова рассказываю я ему свою идиотскую историю. — В Корощин отправили, дело шьют. Требуют zabezpieczenie. Вы меня пустите, пожалуйста, переночевать в вашем гостеприимном городе, а завтра утром, возложив цветы к Брестской  крепости и памятнику Ленину, я решу свои проблемы с польским залогом и выеду окончательно, но из Козловичей.

— А вы делали подробную опись вывозимых товаров из Республики Беларусь, чтобы сейчас их беспошлинно ввозить?

— Опись?! Какая опись-шмопись, я не предполагал возвращаться, меня поляки неожиданно завернули! Я не приехал, я наоборот — уезжаю, тактически отступаю на одну ночь, чтобы завтра уехать окончательно. Знаете, мне проще выкинуть это барахло в Буг, чем вынимать его и описывать.

— Значит, описи нет, — покачал головой таможенник. — Хорошенькое дельце на государственной границе.

— Я не челнок, а это не польские товары. Там в глубине шиты всякие б/у, я пе-ре-ез-жаю. Проверьте по видеокамерам, спросите у ваших коллег в выездном секторе, там был один, моими вырванными шипами интересовался. Вам подтвердят, что всё это только что уже выезжало, но так и толком не выехало.

Скрипучий таможенник пошёл с моими документами на выездной сектор. Но пока я был в Польше, у белорусских таможенников заступила другая смена, и никто из выездного терминала не мог подтвердить скрипучему, как моя машина выглядела при выезде из РБ пару часов назад и что в ней лежало. Барахло-то полбеды, но машина?! Она же затаможена уже, мне мытник чётко сказал — билет у твоей машины в один конец.

— Откройте багажник, — проскрипел таможенник. Он по-прежнему интересовался моим барахлом, а не затаможенной машиной.

Из переполненного багажника на асфальт посыпались початые цветные карандаши, а в разные стороны раскатились глобус и малярный скотч. На ногу таможеннику упал блок дегтярного мыла. Я обернул этот факт в свою пользу:

— Видите, это российский продукт, made in Russia. Какой спекулянт, по-вашему, будет ввозить в страну товар, в ней же и произведённый? Тем более копеечное дегтярное мыло. Тем более такое вонючее.

Таможенник понюхал мыло и задумался. Затаможенная машина его не заинтересовала вообще, и это было Восьмое чудо света, которое я так никогда и не смог объяснить. Видимо, я имел право пользоваться затаможенной машиной в РФ/РБ ещё какое-то время. Schlagbaum Меня пропустили — я ехал по Белоруссии на официально вывезенной из неё машине. На восток. В обратном направлении. Куда глаза глядят.

Хорошо, что не встретил мытника на обратном пути. Он бы порадовался, что я всё-таки одумался и вернулся.

Первое, что я увидел в Бресте, был поворот на “Вяслярны канал” — гребной канал. Я вспомнил, буквально позавчера мне бывший уже сосед, делясь своим опытом автотуризма, с восхищением рассказывал о гостинице при этом комплексе, выполненной в советском стиле восьмидесятых — по форме и по духу. “Прям как в Советский Союз вернулся”, — умилялся сосед.

Не до жиру. Припарковался и оформляюсь на ресепшен в наихудшем из настроений. Из Польши прогнали, бигоса нет, официантки в польском народном сарафане нет, “Жечпосполиты” нет,  “Живца” нет, а есть советская гостиница, в которой я оказался единственным клиентом на полсотни номеров, и есть ночной портье — дед-бодрячок с энкавэдэшным взглядом под портретом Лукашенко. Такие портреты шейхов в гостиницах я видел в Арабских Эмиратах.

— Я задам вам несколько вопросов. — объявил дед хорошо поставленным голосом лагерного конвойного, проигнорировав моё обращение к нему на белорусском. — Ответы запишу. Готовы? Начинаем. С какой целью прибыли к нам?

— Э-э-э… Изучать передовой опыт.

— Это правильно, у нас есть, чему поучиться. Вы спортсмен?

— Спасибо за комплимент, но нет. Я так, сочувствующий.

— Каким дисциплинам?

— Художественной гимнастике, такой — с ленточками, знаете, фьють-фьють. Синхронному плаванию ещё. А, пардон, ну и гребле, конечно. Академическая гребля… Мой любимый вид спорта! Часами могу смотреть.

— Так, ясно. Где проживаете?

— С сегодняшнего дня я уже не берусь ничего утверждать. Боюсь, что нигде. Послушайте, уважаемый, ночь на дворе, я единственный постоялец в вашей гостинице, можно мне уже ключ от номера?

— Не торопитесь, это важно. Граница рядом!

— И что с того? Это же просто линия на карте, условность. Керзон тут границу предложил от балды, просто потому что речка тут протекает, удобно демаркировать, так и повелось, а вы так через это напрягаетесь. За всю долгую историю Бреста никакой государственной границы тут не было, разве совсем недолго между Третьим разделом и Венским конгрессом, пока в 39-м Молотов c Риббентропом один секретный документик не подмахнули и совместный парад тут не провели, чеканя прусский шаг.

— Значит, так было надо. Это не нашего ума дело. Ваша профессия?

— А, ещё не конец? Я, это, странствующий лектор. От слова “худо”.

— Чувствуется. Откуда прибыли?

— С того света. Послушайте, может, закончим уже?  Если у вас маркетинговое исследование, то пришлите ваши вопросы в письменной форме моему денщику, он старательно заполнит.

— Не отвлекайтесь. Страна назначения? Ну, что вы молчите? Куда следуете?

Ни фига себе любознательность для гостиничного портье! Может, ещё группу крови спросит или сумму последнего бонуса?

— В Папуа – Новую Гвинею. В Бресте короткая пересадка.

Дед склонился над своей тетрадкой, записывая мой ответ. Я повторил ему название страны назначения по слогам и осмотрелся в своём вынужденном пристанище.

— А он ещё и греблю курирует? Вроде ж хоккеист, — я рассмотрел портрет повнимательнее.

— Кто это “он”?

— Товарищ вот, — киваю на портрет.

Дед встал в полный рост.

— Это вам не “он”. И не “хоккеист”. И уж тем более не “товарищ”. Это Президент Республики Беларусь Александр Григорьевич Лукашенко. По слогам повторить?!

Я тоже хотел встать, но я уже стоял. “Как бы он не придушил меня ночью”, — с опаской подумал я. Мне почему-то вспомнился фильм “Десять негритят”: “И их осталось двое”.

— Первый раз в нашей стране? — прошипел дед, с ненавистью глядя на меня.

— И последний.

— Как платить будете?

— Кредитной картой.

— Кредиткой нельзя.

— Тогда никак.

— Тогда кредиткой.

Номер “люкс” был по-советски шикарным. Салон и спальня, кожаная мебель, ковровая дорожка, графин с гранёными стаканами, холодильник белорусского производства и телевизор тоже местный.

Ночью мне снилась дорожная разметка, по ней бегали какие-то мерзкие кукурыки с усами, как у Пилсудского.


День второй. Вас просто расстреляют.

Завтрака в гостинице вяслярнага канала не было в принципе. А что — правильно, наверное. Гребцы-то, зачем им? А то наедятся, отяжелеют и выйдет конфуз в самый неподходящий момент на глазах у августейшего куратора, головы полетят.

Мой маршрут дня был такой: гостиница → КПП “Козловичи” → КПП “Кукурыки” → Корощин, будь он проклят → КПП “Кукурыки” → КПП “Козловичи” → КПП “Варшавский мост” → КПП “Тересполь” → свобода. 2х7 = 14 километров “пёхом”, обещанные вчерашним погранцом.

Многие думают, что трасса М-1 ведёт в Брест, я тоже так думал. Грубая ошибка. М-1 ведёт в Козловичи и вполне могла бы называться не Минка, а Козловичка. Терминал “Козловичи” оказался целым городом, даже страной, нервным центром союзного экспорта и импорта, через который круглосуточно едут гигатонны леса, труб, удобрений на запад и гигатонны медикаментов, оборудования, автомобилей, одежды, обуви, еды и всего-всего на восток. Фуры, фуры, фуры. Schlagbaum Въезд в эту страну по пропуску, который солдат велел тщательно беречь. Я запарковался и попал в огромный муравейник, притом прекрасно организованный. Сотни дальнобойщиков передают документы от окошка к окошку, занимают очередь, штампуют, что-то объясняют чиновникам в окошки, радуются встрече друг с другом. Абсолютно другой мир, о существовании которого я и не подозревал.

— Я бы хотел попасть в Корощин, мадам, — обратился я к сотруднице терминала, протягивая ей свои документы. — Куда прикажете идти, с чего начать восхождение?

— Вы уже взвесились?

“Вот она, — подумал я, — хвалёная белорусская забота о человеке! В этой человечной стране, наверное, как в пионерском лагере — тебя взвешивают перед отъездом, чтобы проверить, как ты поправился и окреп. Какая красивая традиция”!

— Вы из какой спедиции?  — продолжила интересоваться сотрудница.

— Я не из экспедиции, — засмеялся я (разве я похож на геолога??), — я сам по себе, тупо еду из Москвы в Женеву. Не до экспедиций мне сейчас и не до турпоходов с гитарой, мне в Корощин надо оформляться.

— Здесь всем надо в Корощин, не в Париж. Странный вы какой-то. Вы порожняком или с грузом?

— Голова пустая, так что считай всегда порожняком. А мой груз — разве ж это груз? Фигня разнообразная, без слёз не взглянешь: винтики-шпунтики, резина, барахлишко никчёмное, вещи ношеные, виды повидавшие.

— Сэконд-хэнд везёте что ли? Отсюда в Швейцарию cэконд-хэнд???

— Можно и так сказать.

— Óчень странно. Документы нормальные давайте.

— Так я ж дал. Это всё, что у меня есть. А, подождите, вот ещё поучение от поляков есть. Сейчас достану…

— Слушайте, что вы мне голову морочите? Это что — скрытая камера? Передача “Городок”? Какое ещё поучение? Вы кто??

— Человек… С маленькой, правда, буквы.

— О боже, что за наказание! Что, что вам от меня надо??

— Мне надо в Корощин. Там лежит ключ к решению неожиданно свалившейся на меня проблемы.

Минут десять козловичская сотрудница не могла поверить, что я, случайный для мира международных перевозок человек, попал на таможенный терминал на личном транспорте, не везя никакого коммерческого груза и вообще не будучи дальнобойщиком, а я не мог понять, что она не понимает очевидных вещей. В конце концов она вызвала по телефону подкрепление, и пока за мной шёл сержант пограничной службы, я спросил:

— Скажите, а почему вы меня спросили, взвешивался ли я. Это так трогательно.

— Да не вы, господи, а грузовик. Фуры взвешивают перед терминалом на огромных весах. О боже, свалился тут на мою голову! Кто вас вообще сюда пустил? Безобразие!

Угрюмый сержант вёл (или конвоировал?) меня молча и никак не реагировал на мои дружелюбные вопросы (“Как тут на границе, всё спокойно?”, “Какие настроения в войсках?”, “Как думаете, война будет?”, “У вас есть собака?”, “Много нарушителей поймали?”, “Накладные копыта ещё применяются?”, “Сержант, а куда мы идём-то, а?”), которые я задавал ему, чтобы не молчать тупо, как упыри. Немой сержант привёл меня на командный пункт погранзаставы и вдруг бодро заговорил, передавая меня дежурному майору — похоже, самому главному в их смене начальнику, которого все заметно боялись. Я объяснил дежурному майору, чтó мне нужно — доехать до польского терминала в Корощине, а затем вернуться обратно.

— Нельзя! — отрезал майор.

Но почему? Почему опять нельзя??

— Наш переход — грузовой, — наставительно пояснил пограничный начальник, — и границу можно пересекать только на грузовом транспорте, только! Остальное — нарушение границы. У вас есть грузовик?

— Нет. Но у меня есть ноги. Я просто пойду пешком, за меня не беспокойтесь, не развалюсь. Вы мне поставите выездной штамп, и я пойду с миром. Документы у меня в порядке, вы меня проштампуете, и я пойду себе через мост. Обратно так же вернусь. Меня же пропустят?

— Да вас просто расстреляют! — весело рассмеялся какой-то санитарный врач, зашедший подмахнуть у майора бумажку. — Прямо на мосту. За незаконное пересечение границы. Тра-та-та-та-та! и гильзы дымящиеся из калаша. Первый предупредительный, второй на поражение. Наши пограничники — они ребята серьёзные, так ведь, бойцы? Ха-ха-ха-ха-ха!

— Расстреляют?!  — я представил себя истекающим кровью на линии Керзона, сжимающим в слабеющей руке свежеоплаченное и уже никому не нужное забеспеченье. Или Оводом, командующим собственным расстрелом: “Выше автоматы, молодцы. Цельтесь лучше, это АКМ, а не сковорода. Что ж вы, в нарушителя с полста шагов попасть не можете? И за что вам только зайчики платят?”

— Отставить глупые шутки. В общем, нельзя. Нельзя! — примирительно, но наставительно пояснил майор. — На то есть указ Президента Республики Беларусь — каждый пограничный пункт можно пересекать только тем способом, который прописан в уставе. Наш президент сам в Погранвойсках служил, знает, что делает. У нас в Козловичах можно пересекать границу только на грузовом транспорте. Главное — это порядок.

— Главное — это здравый смысл.

— Так, слушайте, всё. У вас личный транспорт в таможенной зоне, это запрещено. И вы сами тоже давайте-ка дуйте отсюда в Брест на “Варшавский мост”. Здесь вам нельзя находиться.

— За последние сутки, где бы я ни появлялся, мне везде говорят, что мне нельзя здесь находиться.

— Послушайте, как вас там, вы езжайте в Брест. Оставьте машину в городе, а сами идите на трассу. Голосуйте или напишите на бумажке “Варшава”. Вон, возьмите листочек и фломастер. Кстати, пишите лучше латинскими буквами, так сразу больше шансов, что люди остановятся. Вас кто-то подвезёт, с ним и пересечёте границу через пассажирский КПП “Варшавский мост”. А в Польше вы сразу соскочите, ноги в руки — и в Корощин. Обратно тем же макаром.

Basel— План чудесный, но кто ж меня, незнакомого человека, возьмёт пассажиром через государственную границу? Может, я браток? Или беглый? Вот вы бы, товарищ майор, увидев меня с табличкой, хоть бы и латинскими буквами, взяли бы?

— Нет, конечно! — уверенно сказал майор, но потом спохватился, — но кто-то другой…

— Или другая! — захохотал санитарный врач. — Никогда ж не знаешь, где найдёшь, где потеряешь!

— В общем, кто-то, — закончил свою мысль майор, — может, сжалится и возьмёт.

Пограничный царь-и-бог пристально посмотрел на меня:

— Ладно, радуйтесь, что я это я. Сейчас — бегом марш!! — уводите машину за пределы таможенной зоны куда-нибудь подальше с глаз моих долой. Потом пешим порядком ко мне. Я посажу вас вторым водителем к кому-нибудь в кабину. Переедете мост в кабине грузовика, а на польском берегу сами разберётесь, это уже не моя печаль. Закон Беларуси мы никак не нарушим, а больше меня вообще ничего не интересует. Вопросы есть?

— Товарищ майор, вы только что разрубили гордиев узел организованной международной бюрократии.

Пропуск на выезд из таможенного терминала подписан. Блок-пост, пропуск сдал. Schlagbaum  Машину пришлось отгонять далеко, за дальние пределы таможенного стана. Я оставил её в чистом поле на обочине предпоследнего километра трассы М-1. Обратно в таможенную зону, новый пропуск. Я оглянулся на восток — вдали чёрной точкой стояла моя машина, единственная ниточка из прежней жизни. По моим московским расчётам, я должен был бы сейчас уже вкусно обедать в Лодзи. Вместо этого я шёл оформляться дальнобойщиком, чтобы ехать в какой-то непонятный Корощин не пойми зачем. Жизнь приняла совершенно неожиданный оборот, и мне казалось, что всё это происходит не со мной.

Schlagbaum Пока я убирал машину, прошёл час. За это время кто-то испортил майору настроение — похоже, что какой-то россиянин.

— А, это вы, — буркнул он, когда я снова пришёл в пограничную контору. — Давайте паспорт, — майор сел заполнять бумажку, но его мысли не давали ему покоя, и он в сердцах отбросил ручку. — Вот как вы думаете, зачем мы с Россией это союзное государство заключили, какая нашей стране от этого польза?

— Не знаю, не задумывался. И какая?

— Да никакой! Едут сюда, понимаешь, как к себе домой и порядки свои насаждают, дверь ногой открывают, за дурачков нас держат. А этот номер у нас не пройдёт! У нас в Беларуси всё по-другому, по-нормальному, по-человечески. И как вы там в Москве выжили ещё, как с ума не сошли? Кругом одно враньё, одно ворьё, все только себе хапают, только под себя гребут!

— Товарищ майор, мне бы это, тово, в Корощин.

— Только газ нам дают, вот это только польза, — продолжал кипятиться майор, — и то — сегодня дам, завтра не дам, любит – не любит, орёл-решка, палка-селёдка.

— Печально…

— Ещё как печально! Вот смотрите — вы и сами бежите от всего этого. Не хотите жить в России, и я вас очень хорошо понимаю. Сам бы бежал оттуда. Но только Швейцария — тоже не вариант. Неизвестно ещё, что хуже.

— Да? И почему же?

— Ну а что вас там ждёт, сами разве не знаете? — майор искренне удивился моей неосведомлённости. — Вас ждёт удручающая картина. Скука и тоска зелёная. Незащищённость, неуверенность в завтрашнем дне. Бездуховность. Толерантность эта европейская: гей-парады, распад семьи. Чёрные повсюду, наркоманы, кварталы красных фонарей. Вера не наша, не правильная. Я-то знаю, что говорю, нам всё честно рассказывают и показывают, всё как есть, прямые репортажи с мест каждый день. Телевизор смотреть надо, как-то образовываться что ли. Вон, вчера передавали, безработица опять в Европе растёт, и инфляция тоже зашкаливает. Неофашисты, нами в сорок пятом недобитые, голову поднимают.

Полный набор, как в кунсткамере. Но майор забыл про Америку (куда ж без неё!) и, спохватившись, завершил картину мира до абсолютного, энциклопедического эталона:

— Простые люди в Европе уже не знают, что делать. По привычке пляшут под американскую дудку на задних лапках в надежде на кусок с хозяйского стола, а америкосы их за верёвочки дёргают, потешаются. Люди в Европе озлоблены, бьются за место под солнцем в мире наживы и чистогана.

— Насчёт чистогана верно подмечено.

— А насчёт остального что, неверно? Всё едете… Вам что там на Западе — мёдом намазано?

— В Швейцарии намазано шоколадом, — я попытался разрядить обстановку и закрыть опасную и бессмысленную дискуссию, понимая, что любое замечание чревато, а от этого человека, живущего на другой планете, полностью зависела судьба моего треклятого перехода через границу.

— Лейтенант, отдайте ему паспорт и посадите его к кому поприличней, — скомандовал майор, — Привет полякам! — попрощался он со мной.

Теперь я дальнобойщик. Сюрреализм какой-то. Дурной сон.

Лейтенант кинулся исполнять приказ начальника. Он придирчиво выбрал для меня четвёртую или пятую фуру с белорусскими, естественно, номерами.  Schlagbaum

— Ноги вытирай, пожалуйста, — вместо здрасте сказал благообразный хозяин фуры лет пятидесяти пяти. — У меня тут как дома. Иван Алексеевич, — он протянул мне руку.

И правда, в кабине было очень чисто и по-домашнему уютно — глаженые шторки, аккуратно подвязанные бантиками, красный коврик, амулет непонятной религии, детский рисунок то ли кошки, то ли паука, календарь на март и православный мини-иконостас из пяти персон, две из которых не подлежали идентификации: дама без надписей, сидящая как-то вполоборота к зрителю и смотрящая таким образом через два оклада на своего соседа Николая и очень суровый господин анфас с каким-то мешком в руках. “Наверное, это небесные заступники дальнобойщиков, — решил я про себя, — а мешок символизирует груз”.

— В цирк что ли тебя отправили? — с сочувствием спросил хозяин этого византийского великолепия.

— Я бы сказал, в сумасшедший дом.

— Цирк — это так мы называем терминал в Корощине. Зачем тебе туда?Terespol

Я рассказал ему свою невероятную историю, но она совсем не удивила бывалого дальнобойщика:

— Поляки… Раньше можно было им что-то объяснить, как-то вопросы порешать, но как в Евросоюз вступили — всё поменялось, как отрезало. Почти как немцы стали.

— А у вас в Белоруссии можно вопросы порешать?

— Можно я не буду на этот вопрос отвечать? — помолчав сказал Иван Алексеевич. — Зато в Москве в этой вашей не берёт только мёртвый. И с каждым годом всё хуже, хотя уже хуже некуда. Вот ты покупаешь в Москве себе очки там или аспирин. Знаешь, сколько взяток ты оплачиваешь? Сколько откатов, сколько заносов, сколько пота дальнобойного в этих таблеточках немецких? Думаешь, если сам взяток не давал и не брал, то и во взяточничестве не участвовал? Ошибаешься. Берут все, всегда, без исключения. Не с нас, так с хозяев фирм и грузов, кто бы ни сидел перед тобой и что бы ты ни вёз.

— А вы что сейчас везёте?

— Можно я не буду на этот вопрос отвечать?

— Да ради бога. Мне главное, чтобы не бомба там и не радиоактивные отходы. Это же не радиоактивные отходы, ведь правда? Не изотопы полураспавшиеся? А, Иван Алексеевич? Вы ведь не из Чернобыля едете, а? Вы откуда едете?

Иван Алекссевич перевёл разговор на другую тему:

Terespol— Тихо. Вот, смотри, это Кукурыки, граница польская. Этим всё равно, чтó везут. Им главное, ктó везёт. Давай мне свой паспорт или что там у тебя. И очки сними от греха. Сосредоточься. Да не улыбайся ты! Соберись!

— Kto to jest? — офицер Граничной Стражи недоверчиво кивнул в мою сторону. — Не очень-то похож на водителя.

— Да это так, прости господи, — Иван Алексеевич с жалостью махнул рукой в мою сторону, — это никто. Кандидат в напарники из дальнего зарубежья. Профориентация. Не обращайте внимание, пан.

— Are you a driver? — посмотрев мой паспорт, спросил у меня пограничник. Он  приподнялся в кабину и проверил, не прячется ли кто за шторкой, где лежанка.

— Posłusznie melduję, tak jest, panie oficerze [Осмелюсь доложить, так точно, пан офицер], — сказал я чистую правду, — mój samochód czeka na mnie w Kozłowiczach […моя машина ждёт меня в Козловичах…]. Muszę coś zrobić w Koroszczynie i potem natychmiast wracam do Białorusi, do samochoda.

Пограничник лениво махнул рукой, и я снова оказался в Польше. Schlagbaum Ехать действительно оказалось километров шесть по узкой (по одному ряду в каждую сторону) и огороженной с обеих сторон дороге — это таможенный коридор. Все эти 6 километров навстречу, в Козловичи, наглухо стояла очередь из фур. Не случайная пробка, а систематическая вечная очередь.

— Целыми сутками иногда так стоим, — пояснил мой “напарник”, — без очереди пропустят только рефрижератор.

— А если обочечник какой втиснется? — память о беспределе московских дорог была у меня ещё совсем свежей, буквально вчерашней.

— Не втиснется, — засмеялся Иван Алексеевич, — у нас так не делают.

Водители переговариваются друг с другом по рации, настроенной на одну и ту же частоту гражданского диапазона. Каждый говорит на своём языке, компенсируя лингвистические пробелы русским матом, этим эсперанто славянского мира. Водители сообщают друг другу важные новости, предупреждают друг друга об опасностях, просят помощи и получают её.

— Хлопцы, кто в канале, как там на второй браме на Варшаву, большая колейка [=очередь]? — вышел в эфир Иван Алексеевич.

— Nie, na drugiej niewielka. [=Небольшая] Cztery-pieć TIRów. [=4-5 фур] — сразу же откликнулся неизвестный водитель.

— Принял, джэнькуе.

TerespolВпереди показался вожделенный таможенный терминал, о котором я вынужденно мечтал со вчерашнего вечера. И вправду цирк — стеклянный купол посреди чистого поля.

— Как мне вас благодарить? Можно вы купите от меня подарок вашему внуку? — я потянулся за кошельком.

— Прекрати. Люди должны помогать друг другу, понимание иметь.

— Скажите об этом тереспольским таможенницам.

— Всё, приехали, — старый дальнобойщик спрыгнул на мокрый асфальт.

Прежде чем спрыгнуть самому, я оставил на сиденье двадцать долларов — Иван Алексеевич не только выручил меня, но и оказался культурным и приятным собеседником.

В “цирке” было так же, как в Козловичах — оживлённо и деловито. За кажущимся броуновским движением людей и документов стоял строгий порядок действий, понятный каждому из них. В этих терминалах с обеих сторон границы я заметил, как по положению тела водителя можно почти безошибочно определить его происхождение. Польский дальнобой сунет документы в окошко безучастно и даже грубо, что-то туда буркнет и отвернётся, переключив внимание на поиск друзей в зале. (Бело)русский же сгибается в три погибели перед окошком государственного человека, участливо что-то объясняет, смеётся вместе с чиновником, хотя ему точно так же должно быть пофиг, как и поляку — груз не его, фирма не его, машина часто тоже не его. Чехов был, несомненно, прав, говоря о выдавливании.

Я подошёл наугад к таможеннику, имевшему самый важный вид и самое большое количество нашивок, и рассказал, что мне нужно внести zabezpeczenie за машину. Он не сразу взял в толк, что я частное лицо, а когда понял, то разъяснил мне дальнейший порядок действий. Обращаться надо не к таможенникам, а в частную фирму (“spedycja”) на мой выбор — походить, потолкаться, сравнить тарифы и выбрать наиболее отвечающую моим ожиданиям.

Ожидание у меня было одно — поскорее свалить оттуда и покончить с этим театром абсурда. Я пошёл в первую попавшуюся “спедицию”, где мне велели заполнить кучу бумаг. В “спедицию” заходили дальнобои с документами, что-то подписывали, ксерокопировали. Изъясняются все на странном, но всем понятном панславянском языке — забавной смеси русского, польского, белорусского, суржика и трасянки:

— Джэнь добрый вам, пани Агуся, як ваши справы? — помятый водила неопределённого возраста обратился к сотруднице за стойкой, видимо, давно привыкшей к дальнобойному флирту и никак не реагировавшей на него.

— Tutaj brakuje podpisu, proszę pana. [здесь не хватает подписи, подпишите]

— А в меня до вас, пани, подарунок — яблоко. Ха-ха-ха!

— Skąd taka hojność? [Откуда такая щедрость?]

— Отож медзынародны женский джэнь, Восьмое марта скоро. Джэнь всех кабет!

— Nie obchodzę święt sowieckich. [Советские праздники не отмечаю]. I Panu nie doradzę. [И вам не советую]

— Ой-ой-ой, какие мы гордые! А у вас, пани Агуся, есть каханый?

— Nie brakuje mi panów młodych. [Женихов хватает]

— А то я знам йеднего. Тáкий справный, файный, керовца ТИРа [дальнобойщик] — ух, агонь! Толькi ему дальше ехать тшеба, а то б он позостался бы тутай.

Польский язык, как и итальянский, в вежливой форме требует обращения к собеседнику в третьем лице. Русскоязычные же обращаются во втором лице, добавляя “пан/и”, причём не в звательном, а именительном падеже. Для польского уха это звучит нелепо и даже грубо, но в Корощине никто не обижается. Стандартный польский: “Tak, Panie. Jak Pan chce, proszę Pana”. = “Да. Как хотите, прошу вас”.  Польский русских дальнобойщиков: “Да, пан. Как хотите, пан. Прошу вас, пан”.

В спедиции мне насчитали кругленькую сумму залога, больше двадцати тысяч польских злотых. У меня не было ни одного. Злотые в хлипком банкомате быстро закончились. Пришлось снимать наличные евро с кредитных карт и менять их по грабительскому курсу в единственном на весь цирк обменнике.

Пока я нёс наличность, кто-то (бандиты?!) вдруг похлопал меня по плечу. Это были не бандиты, а Иван Алексеевич. Он решительно засунул мне в карман куртки двадцать долларов:

— Это не Россия, у нас так не делают.

Взамен горы денег, которую я принёс в спедицию, мне выдали бумажку с печатью, то самое zabezpeczenie. Неужели это всё?

Мелькнула вывеска Restauracja, и я понял, что уже 35 часов ничего не ел, с того самого момента, как мой термос улетел в подмосковный кювет. Ресторация оказалась обычной столовкой.

— Co Pan chce? Mamy bigos, kotlet, zapiekankę.

Бигос? Ну уж нет, увольте. Есть бигос в таких условиях — это профанация. Я хотел его совсем не так и совсем не здесь.

— Proszę o kotlet.

TerespolВыйдя из цирка, я понял, что 6 километров до Кукурык мне идти пешком — во-первых, никто к себе в фуру не посадит, а во-вторых, смысла сидеть никакого — пробка растянулась на все шесть километров. Весь таможенный коридор от Корощина до Кукурык я прошёл пешком вдоль плотной вереницы фур, ждущих въезда в Белоруссию, время от времени проверяя в кармане zabezpieczenie — не потерять бы его к лешему. Это не тёплая кабина Ивана Алексеевича, но это результат.

Я шёл, как Швейк из Табора, только не в Будейовицы, а в Козловичи, и  напевал я не чешскую песню про Яромерь, а польскую, но тоже строевую — про уланов и панночку. И ведь правда — чистой воды анабасис получается. Как там, в первоисточнике: “Идти без устали вперёд, пробираться незнакомыми краями, быть постоянно окружённым неприятелями, которые ждут первого удобного случая, чтобы свернуть тебе шею, и идти вперёд, не зная страха, – вот что называется анабасисом“. Это точно про меня!

Через час я дошёл до КПП и направился к пограничнику. Старший хорунжий напрягся и шагнул навстречу мне:

— Słucham Pana.

Я показал паспорт, объяснил, откуда я и куда и попросил пограничника посадить меня в кабину к кому-нибудь для пересечения границы. Полякам всё равно, как человек будет пересекать границу — хоть в кабине грузовика, хоть пешком, хоть ползком, хоть кувырком, но белорусское требование о кабине они знают.

Моё появление отвлекло старшего хорунжего от увлекательной игры, в которую он играл с водителем фуры со смоленскими номерами. Игра заключалась в том, что старший хорунжий воображал себя кем-то вроде начальника тюрьмы или лагеря, а водителя фуры — своим заключённым или рабом. Водитель радостно подыгрывал, сидя высоко в кабине.

— Так, Сашка, — строго выговаривал старший хорунжий, — ты, напевно, слéпый. Очи имеешь чи не? Ты видишь, как ты заехал за красны щвет?

Действительно, край бампера огромного грузовика сантиметра на полтора пересёк воображаемую линию в чистом поле.

— Это тяжке престемпство. Ты престемпцник, Сашка, ты зламал право! Але польска Straż Graniczna нигды не спит. Я положу крес твоим злочыньствам! Я укараю тебя! Я тебя расстреляю!  — старший хорунжий потянулся к кобуре.

Да, расстрел — это, видимо, обыденная вещь в этих местах.

— Пан, не стреляй, я больше не буду! Пан, прости! Я жить хочу, пан! Пожалей, у меня дети малые, — Сашка закрутил кулаками у глазниц и захныкал, изображая детский плач.

Старший хорунжий подержал руку у кобуры, но потом показал Сашке кулак в кожаной перчатке:

— Чтобы остатный раз! Живи!

— Спасибо тебе, пан! — Сашка изобразил радость и по-индийски сложил руки в “намасте”.

Оба весело рассмеялись.

— Возьмёшь этого пана в Козловичи, — старший хорунжий царственным жестом указал на меня. — Головой отвечаешь!

Я поднялся в кабину, и наш многотонник, фыркая и кряхтя, тронулся к государственной границе. Schlagbaum

— Весело у вас тут, — сказал я Сашке. — Шутки, смех, ролевые игры.

— Попадаются весёлые ребята, — согласился Сашка. — А то ведь совсем озвереешь на такой работе. Одно и то же, годами, прикинь? Мы отупеваем за баранкой, они за шлагбаумом. Скучно.

— Здоров, лысой, угости колбасой, — за мной спиной раздался чей-то визгливый смех. На лежанке в горах тряпья, оказывается, лежал человек, второй водитель.  — Где фура твоя, потерял? Хи-хи-хи! На интерес в картишки переброситься нету желания?

— Желание огромное. Но интереса нету — все деньги в Польше оставил. Вместе с фурой.

— Закурить есть?

— Нет.

— Палеты нужны? Почти новые. Недорого.

— Не сейчас.

— Купи котлы тогда, — человек из тряпья источал какую-то уголовную ауру. — Смотри! — он издалека показал мне какую-то рухлядь в форме часов.

— Братан, в следующий раз обязательно. Деньжат подкоплю и куплю твои котлы. Не продавай пока, попридержи.

Schlagbaum Белорусский блок-пост, сдали паспорта, получили какие-то бумажки. Снова на КПП. О, знакомое лицо!

— И вам от поляков тоже привет! — поприветствовал я утреннего майора.

— А, вернулись… Ну и как там у них? Типа, как у нас? Или хуже?

— Хуже, конечно, — подыграл я майору. — гораздо хуже. Удручающая картина: бездуховность, толерантность, наркомания. Совершенно не уверены в завтрашнем дне, ждут инструкций из Вашингтона. Готовятся к гей-параду. А что, вы сами разве не видели, как у них? Вон, у вас же прямо из окна Польшу видно.

— Да сдались они мне! Я свою страну ещё не всю посмотрел.

Во как — человек всю жизнь живёт и работает на границе и даже не хочет взглянуть на тех, от кого он её охраняет!

— Я — белорус, — гордо заявил майор, разъясняя свою позицию, — и мне, в отличие от некоторых, другого счастья не надо. Меня мой отец так воспитал.

— Гэта ж вельмi добра, — обрадовался я живому белорусу, — што вы жывёце у краіне, i так яе кахаеце. Яна патрэбна вам, вы патрэбны ёй. Гэта ж шчасце. Мне, знаеце, Беларусь вельмі спадабалася за тыя суткi, што я тут: добрыя дарогі, чулыя людзi, жалезны парадак…

— А вот этого вот не надо, пожалуйста! — вдруг опять разозлился майор.

— Чего не надо?

— Языка вот этого! У нас на нём нормальные люди не разговаривают, только деревня глухая неграмотная, вернiки [католические верующие] да змагары [белорусские оппозиционеры] со своей пагоней [гербом Великого Княжества Литовского], тьфу ты!

— Так я же к вам обратился на официальном языке Беларуси, хотел сделать вам приятное. Тем более, что вы сами только что сказали, что вы белорус.

— Вам этого не понять.

Не понять, так не понять. В Киеве я говорил с людьми по-украински, на ещё одном чудесном славянском языке, и мне большинство моих собеседников отвечало по-украински, нисколько этого не стесняясь. Мы прекрасно общались, хотя по-русски было бы, конечно, проще — не только для меня, но и для многих из них. В мой первый приезд одна смешливая пограничница в Борисполе как-то мне сказала: “Це так приємно, що ви, іноземець, перший раз в Україні, а говорите на нашій мові!” — “А в мене таке правило, панi — в кожній країні говорити її мовою.” — “Невже в кожнiй?” — “Так, панi, в кожнiй.” — “А в Африці?”, лукаво сощурилась пограничница. — “І в Африці теж. У Тунісі, Єгипті, на Канарах моє правило працювало на всi сто, а в інших країнах Африки я ще не був.” — “:-)))))”.

Я посмотрел на майора, легко представил себе его вечера перед телевизором, шашлычки на майские с потиранием рук перед первой и обязательным тостом стоя “за прекрасных дам” перед третьей, поездку на рыбалку с пацанами с утреца по холодку и там свой дачный лучок на закусь, субботу в гаражах и воскресенье, как положено, на природе с супругой и семейством, а когда жарко, то на водоёме, конечно, как же иначе. Всё бинарно, однозначно, протоптано, везде флажки, чтобы не заступить и не перепутать. Каждое 9 мая его приглашают, наверное, в Брестскую крепость заверить пионеров и учительниц, что граница в надёжных руках и что фашизм не пройдёт. И тот самый воспитавший его отец гордится, наверное, сыновними погонами и верно привитыми жизненными установками.

И в тот момент меня вдруг осенило! Я, кажется, догадался, ктó был отец майора — ночной портье в гостинице гребного канала!!  Точно! Сказать майору, что отца знаю, не сказать?..

— Ну, я пошёл, товарищ майор. Спасибо вам за понимание и прощайте.

— Нет, не прощайте. Как это — пошёл? Отставить. Не имеете права.

— Что, опять?! Опять не имею права? Сейчас-то почему?

— А вот как вы сейчас попали в Республику Беларусь? С неба упали? Аист принёс? Конёк-горбунёк? Из воздуха материализовались? Те-ле-пор-ти-ро-ва-лись? — это, видимо, пошла ответка на мой доклад о положении дел в Польше.  — На ковре-самолёте к нам прилетели? На печке приехали? В чреве кита приплыли? Восстали из-под земли? Были ниспосланы нам свыше? — майор был в ударе, но у него закончились фантастические версии моего третьего пришествия. — Никак нет, вы сейчас  пересекли границу в составе международной транспортной бригады из трёх человек. Это задокументировано в пропуске, который при въезде в пограничную зону получил ваш бригадир. Вот и покинуть зону вы должны точно в том же составе, под руководством вашего бригадира.

— Бригада?! Бригадир?! Вы видели бригадира, а особенно его первого заместителя? И дел на терминале у “моей бригады” ещё на сутки, что ж я буду тут сутки ждать их? И где мне жить эти сутки? Вот тут, на полу в вашем офисе? Учтите, я ночью храплю. И я лунатик, в Буг могу ночью случайно провалиться.

Похоже, что я уже осточертел майору за сегодняшний день.

— Ну ладно, сегодня моя доброта действительно не знает границ, — майор снова стал рекламировать свои душевные качества. — Пишите рапорт, в смысле заявление на моё имя, просите разрешения выйти в город и покинуть свою бригаду, своих коллег, так сказать.

— Можно я напишу по-белорусски? Хотя ладно, забыли.

Я написал это идиотское заявление “прошу выйти в город”, уже совершенно перестав удивляться бесконечным бюрократическим дебилизмам. Напоследок я спросил у майора:

— Объяснять причину ухода из бригады нужно? Ну там, “не сошлись характерами”, например? Или “на почве алкоголизма”?

— Нет, не нужно. Просто дата, подпись. Давайте сюда.

Из международной бригады меня исключили, выход в город разрешили. Я пожелал майору поскорее стать генералом и возглавить охрану всех границ Белоруссии, а не только козловичского участка: “У вас есть все необходимые для этой высокой должности качества”. Майор только тяжело вздохнул в ответ и на прощание крепко пожал мне руку, чем заметно удивил своих подчинённых.

Пешком на восток. Блок-пост. Schlagbaum  Чёрная точка в снежном поле постепенно превратилась в мою машину. Запустил двигатель. Пришёл в себя. Снова ощутил себя человеком. Включил радио и без промедления двинул на “Варшавский мост” по указателям.

В брестском эфире идёт нешуточная битва цивилизаций. Белорусская государственная станция вещает на Польшу на польском, а польское правительство отбивается радиостанцией “Рацыя” на белорусском. Линия Керзона невидимо прорезает радиочастоты и с первой же минуты не оставляет сомнений в принадлежности вещателя. Польша делает упор на Иисуса с Марией, вкрадчиво рассказывая об их любви лично ко мне. Белорусское же госрадио вещает в кондовой советской эстетике, нажимая на “два мира — два образа жизни”, назидательно выговаривая польской аудитории за бездуховность и полное отсутствие совести. Найти же обычную белорусскую FM-станцию, обычно вещающую по-белорусски для обычных белорусов на обычные темы, я так и не смог.

Двадцать минут по Бресту — и я снова на “Варшавском мосту”. Schlagbaum  Девятое чудо света — белорусская таможня второй раз выпускает меня из страны на уже вывезенной вчера машине. Пограничники штампуют уже третий за неполные сутки выезд из Белоруссии Schlagbaum. Дальше всё так же, как и вчера, даже уже привычно — белорусский блок-пост Schlagbaum, мост, очередь “ЕС”, снова польский пограничник Schlagbaum  Сегодня я смотрю на него волком — от моей вчерашней идиллической радости не осталось и следа. Снова таможенник, сегодня не Пилсудский. Но сегодня я полностью готов к разговору с ним:

— Proszę Pana, вот вам zabezpieczenie, вот вам ubezpieczenie, вот prawo jazdy, вот dowód rejestracyjny, вот paszport, вот швейцарская прописка — всё есть.

— Вижу. Были в Корощине?

— W Koroszczynie chrząszcz brzmi w trzcinie.  [переделанная мной под местные реалии польская скороговорка, в оригинале о Щебжешине]

— I Koroszczyn z tego słynie! — расхохотался таможенник, закончив известную каждому поляку фразу. — Паркуйтесь и пройдёмте.

Оформляли меня часа три, если не дольше. Всё это время я сидел в караульном помещении тереспольской таможни и разговаривал за жизнь с начальником смены. В углу полутёмного караульного помещения лежали горы конфиската: исключительно водка и блоки сигарет, без всякой фантазии. Таможенница Эльжбета, которой поручили моё дело, время от времени очень неспешно приносила какие-то бумаги на подпись, то мне, то своему шефу, участвуя, по всей видимости, в конкурсе на самого медленного работника в мире.

Я подумал, что нет худа без добра — раз уж я здесь застрял, то надо попрактиковаться в польском языке и применить теоретические знания, собираемые с детства. Начальник смены тоже был не прочь поболтать, тем более без напряга, на родном языке. Он в красках рассказал мне, какой прекрасный город Бяла Подляска, в котором он родился и живёт всю жизнь, какая у него прекрасная интересная работа и какая у него прекрасная взрослая дочь, которая в этом году заканчивает школу, но всё никак не определится, не знает, чем ей в жизни заняться, куда пойти учиться.

— Она учит русский язык, — гордо сказал начальник смены, — только пока иногда путает русский алфавит с нашим. Но ничего, выучит и сможет работать у нас на таможне или в Граничной Страже.

— И что, это то будущее, которое вы хотите для неё?

— А какое ещё можно? — искренне удивился мой собеседник.

— Как какое? Да любое! Перед ней весь мир открыт. Что ж ей, всю жизнь на белорусской границе машины проверять и людей забеспеченьями мучить? Пусть ваша дочка выделится чем-то и выучит что-то особенное, совсем уникальное. Пусть она выучит не русский, который в вашем крае и так все знают, а, скажем, португальский — язык ЕС, между прочим. Будет одна во всём воеводстве, кто знает язык Камоэнса и ламбады. Уникальные знания откроют перед ней уникальные горизонты. Она отучится по Эразмусу и уедет в Рио-де-Жанейро, сделает карьеру в международной торговле между ЕС и Меркосуром. Семья, дети, шикарная жизнь, роскошная фазенда с видом на океан.

— Почему Рио-де-Жанейро? — не понял начальник смены. — Вы там были?

— Никогда. Но неважно, то ж для примера, слушайте дальше, — я вошёл в раж, окрылённый тем, что у меня получается выражать более-менее связные мысли на польском языке. Какая разница, чтó говорить? Главное, что говорить по-пóльски, на котором я никогда раньше не говорил! — А вы к дочке в гости приедете на Рождество, а у них как раз лето! Вы в пальто с варшавского рейса с леденцами-петушками на такси из аэропорта, а они там в купальных костюмах, жара сорок градусов, пальму нарядили вместо ёлки, на ней бананы вместо шишек. Скоро сочельник… Журчит бассейн, тихо играет босса нова и тут: “Дин-дон!” — “Кто бы это мог быть, Святой Миколай что ли или налоговая инспекция?” — “Дин-дон! Дин-дон!” — “Ну-ка, дворецкий, кто там? Какой ещё господин в пальто? Ой божечки, ой-ой-ой, матка боска ченьстоховска, ходите все сюда! Дедушка до нас приехал, таможенный конфискат мешок гостинцев из Бялой привёз! Дворецкий, примите у дедушки мешок! Изаура, срочно сделайте дедушке кайпиринью!”. И потом вы все наперегонки бежите купаться в океане вместе с Изаурой. Будете бразильско-польских внучков нянчить: внук Жуан и внучка Барбара. Вы с дочкой будете называть их по-польски: Янек и Бася.**

— Что вы несёте? Вы в своём уме? — начальник смены ужаснулся моим фантазиям, коряво изложенным на плохом польском. — Какой дон Жуан? Какие бананы? Нет!! Никуда моя дочь не поедет. Здесь наша земля, наши люди, наш город, наш костёл!

— В Бразилии точно такие же костёлы, как в Польше или Швейцарии.  — спокойно продолжил я. — Вы, пан инспектор, убедитесь в этом прямо на следующий же день на рождественской мессе рядом с Христом Искупителем — такая фигура, знаете, руки на ширине плеч в стороны, типа обнимает нас с вами. В Бразилии такие же ксёндзы в таких же сутанах с колоратками, такие же исповедальни, та же самая “Zdrowaś” [лат.: “Ave Maria” — вторая по значимости молитва в католицизме], даже облатки такие же на вкус — тонюсенькие, хрустящие. И алфавит не нужно учить… Вот… Ну окей, если вы не любите кайпиринью, пусть ваша дочка выучит японский язык, и тогда…

— Что за бред? Хватит! — начальник смены прервал мои пророчества. — Сижу, слушаю… Лучше бы дали какой-нибудь хороший совет, в самом деле.

Рядовые таможенники постоянно заходили и подносили новые и новые сигареты и бутылки, конфискованные у контрабандистов. Наконец-то Эльжбета вынесла последний документ и торжественно вручила его мне. Венцом моих двухдневных мытарств по странам оказался обычный листок А4: форма №1 или на слэнге “jedynka”, вобравшая в себя огромное количество человеко-часов с обеих сторон границы.

Пришла пора прощаться с начальником смены. Он долго тряс мне руку, похлопал по плечу и порекомендовал остановиться на ночлег непременно в его родной Бялой, которая всё равно лежит на пути. Неужели всё?.. Я сел в машину и — о чудо! — мне открыли шлагбаум в западном направлении. Я въехал в Польшу, я ехал — прямо ехал! — по Польше и не мог поверить в свою свободу и в конец безумных метаний.

В зеркалах было черным-черно — погони за мной не было. От счастья я проехал поворот на лучший город Земли Бялу, но разворачиваться не стал. Ни шагу назад! На ночлег остановился в каком-то безымянном мотеле для дальнобойщиков за три грóша. Как дошёл до номера и как уснул, я помнить должен. Но я не помню.

 


День третий. Польша, которую я не видел.

Садясь за руль в пять утра, ищешь для быстрого пробуждения бодрую радиопередачу типа радиопереклички или пересмешника хи-хи-ха-ха. Однако же в утреннем польском эфире ничего такого нет. Там царствует “Радио Мария” — христианская радиостанция на все случáи жизни. С утра заряжали унылыми песнопениями. Анонс дальнейших передач тоже не сулил ничего хорошего: религиозная передача для молодёжи, проповедь для супругов и родителей, эксклюзивная передача для крестьян и детская передача о боге и его маленьких друзьях.

BaselНа заправке я накупил дисков с польской народной и попсовой музыкой, стало повеселее: “Serduszko puka w rytmie cza-cza,..”. Супер.

Мне предстояло пересечь всю Польшу, ориентируясь на указатели до городка Щвецко на Одере — западном аналоге Тересполя. Навигатора у меня ещё не было, ни встроенного, ни даже навесного, так что всё по карте,  указателям и сторонам света. Пару раз пришлось спросить дорогу у моих новых друзей дальнобойщиков: “Как лучше выехать на восьмёрку?” — “Через пять километров поворот налево. Слышь, хлопец, купи у меня палеты! Почти новые. Почти даром.”

Дороги хорошие, но узкие — по одному ряду в каждую сторону. До Варшавской “бетонки” я доехал легко и просто, потом по “бетонке” выехал на N8 на Вроцлав, а за городом Бабск повернул направо на дорогу местного значения. Не доезжая Лодзи свернул на город Стрыков и, поплутав по объездным дорогам, выехал на новый сегмент новейшей магистрали, идущей почти до Щвецко. Дорога современная, лёгкая, ограничение скорости 140 км/ч. Перед Щвецко съехал с автомагистрали размяться и помыть машину — она из чёрной превратилась в серебряную из-за грязи и ещё московской соли.

Клиентка автомойки — местная жительница, с которой я разговорился, пока отмывали наши машины — интересно рассказала о том, как к ним в Западную Польшу, до 1945 г. населённой преимущественно немцами, иногда приезжают старики из Германии, ходят по местам своего детства, вспоминают, рассказывают сегодняшним польским хозяевам, как они здесь жили до депортации. За два дня я уже окончательно освоился в Польше, польский язык стал даже привычным. Уезжать из Польши было жалко — я совсем ничего и не увидел, кроме Корощина, КПП и дальнобойщиков.

Граница Польши с Германией могла бы пройти и незамеченной, прямо как в Бенилюксе. Через час я был уже под Берлином. Если бы не это поганое zabezpieczenie, то я бы обязательно заехал в Берлин, но поскольку мой график был испорчен тереспольскими буквоедами, то мне пришлось проехать мимо этого прекрасного города.

Заночевал я уже в Лейпциге, городе моего детства. Лейпциг был предусмотрен программой в любом случае, и никакие забеспеченья не помешали бы мне туда приехать. (см. фоторепортаж: http://www.kobzar.be/leipzig-2011/leipzig-2011/intro.html )


День четвёртый. В Швейцарии тоже есть Козловичи.

Чудесное солнечное утро я посвятил прогулке по замечательному Лейпцигу, в котором не был с 1985 года. Я бы остался ещё, но меня ждали в Женеве дела, я и так уже потерял кучу времени. Я прекрасно знаю город, и никакой навигатор мне не понадобился бы, чтобы выехать на нюрнбергский автобан.

В районе баварского Хофа в FM-диапазоне ловится пара радиостанций на чешском — Судеты были совсем рядом. Долго ли, коротко ли, и в эфире проклюнулась французская FM-станция — ба, это уже Карлсруэ! Германию я пересёк незаметно для себя, не напрягаясь ни на секунду и ни разу не взглянув на спидометр.

BaselЧас с небольшим вдоль Шварцвальда — и Базель, конец Евросоюза, очередная граница и очередные потенциальные сюрпризы — после пережитого я уже готов к худшему. Раз мне нечего декларировать для Швейцарии, я могу въехать без остановки через зелёный коридор, но нет — мне надо закрыть мою форму №1, чтобы доказать потом полякам, что я таки вывез машину из ЕС. Таможенные терминалы мне теперь стали хорошо знакомы — я смело шагнул в здание базельского аналога Козловичей как к себе домой.

Германский таможенник поставил свою печать на “едынку” автоматически, даже не дослушав мой “Guten Abend”, и отправил в соседнее окно — к швейцарцам. Не по расстрельному мосту, не через дальнобойщиков, спедиции и хорунжих, а просто тупо — в соседнее окно! Я дождался таможенника, который вернулся с охоты на любителей  популярного спорта жителей приграничных швейцарских городов — контрабасом ввести в страну вино, мясо, сигареты свыше беспошлинных лимитов.  Швейцарский таможенник сначала не мог понять, что такое  “EU Formulär Eins”, который я тыкал ему в лицо, а когда взял в толк, то не глядя поставил печать, напоследок спросив для порядка:

— Что ввозите в Швейцарию?

— Ich melde gehorsam, verschiedene Scheiße, persönliche Sachen. [Осмелюсь доложить, шиты различные, личные вещи].

— Водка? Икра? Русская розовая колбаса?

— Осмелюсь доложить, не употребляем.

— Неужели водки совсем нет? — удивился таможенник. — Вы же из России едете.

— Null komma null [Ни граммулечки].

— Странно. Ну okay dann, gute Reise.

Последний (!) из двадцати шлагбаум моего путешествия Schlagbaum открылся не сразу. Швейцарский постовой проверил виньетку для автобана и предсказуемо заинтересовался содержимым моего автомобиля (нет ли съестного сверх лимита), но увидев Чумного Доктора, скривился и махнул рукой — проезжай со своим  барахлом.

mapПосле Лозанны я почувствовал близость дома и чуть не уснул за рулём. Пришлось остановиться и побегать, чтобы напоследок не отправиться к праотцам. Перед самой Женевой неожиданно возникла опасность ошибиться поворотом и случайно попасть во Францию, т.е. опять в Евросоюз (Не-е-т!) со всем вытекающим из этого тереспольским кошмаром. Но обошлось, и около полуночи я был дома. Невозможно было поверить в тишину остывающего двигателя, в конец моих злоключений.


Послесловие

Швейцария дала мне год (!) на замену российских транзитных номеров. Они через неделю протухли в самой России, но для Швейцарии оставались действительными.

Play videoВ течение многих месяцев я ежедневно въезжал на этих номерах в Евросоюз — то путь через Францию срезать, то продуктов во Франции подешевле купить, то во французский кинотеатр подешевле сходить. Были дни, когда я (подсчитано!) пересекал границу ЕС десять раз за день — пять раз туда и столько же обратно. Сотни раз я проезжал через французских евросоюзовских таможенников, и никто — ни разу! — не остановил меня и не заинтересовался моими транзитными номерами с огромной литерой “Т”, за которые польские таможенники, точно такие же евросоюзовские, выпили у меня столько крови. В Старой Европе всем пофиг (вот как происходит въезд в ЕС с западной стороны), хотя таможенная граница ЕС имеет во Франции абсолютно такой же статус, как и в Польше. Я всё лето путешествовал на этих транзитных номерах по Франции, ездил на них в Париж и в Прованс, и никто никогда не потребовал у меня никакого залога. Французским таможенникам, видимо, просто неизвестно слово zabezpieczenie, надо будет их научить при случае, свести с тереспольскими. Что это было со мной на польской границе — строгое исполнение законов ЕС? Бессмысленное рвение? Проявление идиотизма? Со всеми так или только со мной? Поди разбери.

Неожиданно для себя я увидел изнутри совершенно другой мир, мир международного дальнобоя — границ, таможен, идиотских законов и человеческого желания их обойти. Видя на грузовой стоянке дальнобойщиков, я вспоминаю, как и сам был “дальнобойщиком” мартовским днём 2011 года. В этот самый момент где-то едет Сашка, где-то в очереди из фур томится Иван Алексеевич, где-то взвешиваются прицепы, а мытники, хорунжие и майоры круглосуточно стучат штемпелями в цирках и будках.

Уплаченный в Корощине залог я вернул через месяц. Пришлось звонить в какое-то таможенное управление в Лодзи под названием “изба”, посылать туда Ди-Эйч-Элем “едынку”, но деньги пришли на мой банковский счёт до последнего грошика. У меня ещё долгое время был счёт в польских злотых, напоминая мне о моём польском анабасисе.

Если бы я проехал по Польше без приключений, то это прошло бы незамеченным, как у всех туристов — ну обычная дорога, гостиница-ресторан, съездил и забыл. Но вынужденное погружение в польскую действительность показало мне реальную Польшу и реальных поляков, дало мощный толчок моему польскому языку. Я хотел решить проблему, хотел, чтобы меня поняли — и за двое суток, когда я говорил по-польски, я продвинулся больше, чем продвинулся бы с учебниками за год. Речевая мотивация творит чудеса. А песни с польских дисков слушаю до сих пор, некоторые полюбил и выучил наизусть.

Я больше не боюсь больших расстояний. До Корощина мне казалось невероятным проехать 1000 км в день даже по западноевропейским дорогам. Теперь же мне семь вёрст не крюк.

На этой злосчастной машине езжу по сей день, спустя 6 лет после описываемых событий. Ещё жива, курилка.

Бигоса я так никогда в жизни и не попробовал.

— Андрей Кобзарь
Женева, 2017

P.S. Интересно, кем в итоге стала дочь начальника смены?
* Disclaimer: В этой идиотской истории ни я, ни кто-либо другой не нарушил никакого закона никакой страны ни на йоту. Скорее, напротив — законопослушание действующих лиц зашкаливает до приторности. Тем не менее, конкретные детали, которые могли бы позволить идентифицировать конкретных людей, описанных здесь, неточны — спустя 6 лет я, разумеется, не могу помнить точных имён, воинских званий, особенностей внешности и пр. Все совпадения с реальными должностными лицами следует считать случайными. Но что гораздо важнее — в смысле событий, характеров людей, их высказываний и действий, диалогов с ними — таки да, всё так оно именно и было, я ничего не придумал, это чистая правда, как бы невероятно это ни показалось.
** В оригинале это звучало как-то так: “No to jak przykład, niech Pan słucha dalej. A Pan pojada do córki na Boże Narodzenie. W Polsce zima, a u nich nagle lato! Pan w płaszczu z warszawskiego lotu z cukrowej watej, taksówką od lotniska, a oni tam są w strojach plażnych, czterdzieści stopni — uch, gorąco! Zamiast choinki ubrana palma, a zamiast szyszek banany. Czekają na Wielkanoc… Woda w basenu bul-bul-bul, cicho gra bossa nova, i nagle: “Ding-dong!” — “Kto to byłby, czy to Święty Mikołaj czy Pani Mikołajka?” — “Ding-dong! Ding-dong!” — “A nu, kamerdynerze, kto tam jest? Co? Coś to za pan w płaszczu? Oj Jezu, oj Matka Boska Częstochowska, chodźcie tutaj! Dziadek przyjechał do nas, calę torbę darów przyniósł z Białej! Kamerdynerze, proszę wziąć u dziadka torbę! Isauro, proszę szybko zrobić dziadkowi caipirinha!” A następnie — Państwo wszyscy biegą do plaży oceana. Pan będzie bawić się z wnukami polsko-brazyljanskimi: chłopczykiem João i dziewczynką Barbarą. Pan i córka Pana będą nazywać ich po polsku: Janek i Basia.”

  • Related Content by Tag