in Creos

Почти Америка

Сети расставлены

Советский Союз жил своё последнее лето. Уже объединилась Германия, из СССР стали выпускать, а бо́льшая часть республик провозгласила независимость — Перестройка была в апогее. Это замечательное время открыло двери, окна, шлюзы и переборки, и на просторы Восточного блока хлынуло огромное количество всего — информации, идей и людей, среди которых в большом количестве были разнообразные гуру и пастыри. Идеологические ниши пустовали, и путь был открыт для всех без исключения.

По очевидным причинам, особенно лакомым кусочком для всевозможных ловцов душ были советские вузы. Не миновала сия чаша и Московский институт управления. Перепутав поточную аудиторию, я случайно попал на какую-то лекцию непонятного предмета, но на английском (!) языке. Странный лектор лечил о каком-то предзнаменовании, возвещавшем о высшем предназначении, дабы уготовать путь Тому, о Ком писалось и Который, к счастью, уже явился буквально на днях.

— Эй, друг, что это за ботва? Какой предмет-то? — Я обратился к сидящему с краю студенту. — Философия что ли?

— Отстань! Я конспектирую.

— Зачем? Что это вообще? Лекция о вреде алкоголизма?

— Отвянь, говорю. Короче, кто это сдаст, тот поедет в Америку.

Ого! В Америку! Дальше можно было не продолжать. Я достал листок бумаги и тоже стал записывать эту неожиданную лабуду, радуясь тому, что я понимаю содержание лабуды на живом английском, но не догадываясь, что лабуда означает в целом. Лектор, американец лет двадцати пяти, рассуждал о малых пророках, особенно напирая на Малахию. Буквально годом раньше я прочитал Библию в полном римско-католическом издании, включавшем и все второканонические книги типа Sapientiæ Salomonis, поэтому теорией вопроса я владел очень хорошо. После Малахии лектор вдруг неожиданно переключился на детальное описание Ковчега завета и стал говорить о какой-то Преподобной Луне как о живом человеке. Никакой Преподобной Луны в Библии нет точно — что за бред? Советские студенты смотрели на всё это большими стеклянными глазами, но записывали и срисовывали — видимо, в Америку хотели все.

Почему это в моём институте? Какое отношение всё это имеет к управлению предприятием?

Лекция закончилась, я спустился к лектору, дождавшись, пока его отпустит толпа поклонниц, шутка ли — живой американец! Джо оказался простым и нетребовательным парнем. Он признался, что в жизни он любит только кошек, родной штат Мичиган, но более всего — ту самую Преподобную Луну (Reverend Moon), а всё остальное для него шелуха.

— Джо, а что это — Преподобная Луна (What is that Reverend Moon)?

— А, да ты новенький. Не что, а кто. Это наш духовный лидер. Мун — это фамилия. Преподобный Мун. Нас называют муновцами, но это неправильно. А правильно — Церковь объединения мирового христианства. Приходи в воскресенье на собрание, сам всё узнаешь.

Семь вёрст не крюк. Муновская малина располагалась в квартире-трёшке в районе ВДНХ. В комнатах были раскладные стулья, портреты одного и того же мужика с бабой и без (тот самый Мун что ли?) и стеллажи с божественными книгами (библии разных изданий, кораны, кришнаитские Бхагават-Гиты и пр.) Заправлял хозяйством какой-то ушлый коллаборационист-старшекурсник из моего института. Выяснилось, что коллаборационист служит здесь ради карьеры, и что именно так — через мунизм — он представляет себе эту карьеру в 1991 году:

— Ничего сверхъестественного. Сначала летний лагерь, это азы. Потом в “карп” вступишь, если не дурак. Потом второй лагерь, посерьёзнее, там ты на тим-лидера выучишься, если не дурак. А потом как повезёт — или в Калифорнию поедешь на сорок дней или в Венгрию на десять. Включайся, сам просечёшь мазу, если не дурак.

— А если дурак?

— Всё равно включайся. Здесь всех берут. Просто застрянешь в шестёрках до пенсии — ни уважения, ни перспектив.

— А куда вступать-то? “Карп” какой-то? Рыба что ли?

— Сам ты рыба. “Карп” — это молодёжное крыло движения, типа комсомола. Примерно то же самое, только вместо Ленина — Мун, и всё на английском.

А, ну такое-то знакомо, не привыкать.

Муновское воскресное собрание проходило на английском. Молитв, нарядов и обрядов не было, а со стороны это выглядело по-лютерански сдержанно, без надрыва, а в отличие от христианства — даже с попыткой аргументировать неаргументируемое. Уклад такой: пение – проповедь – пение – поучительный рассказ из жизни — и так по кругу несколько раз.

Пришибленная муновка рассказала, что никак не могла найти личного счастья, но Голос Свыше возвестил ей: “Готовься, несчастная!”. Тогда она вступила в партию Церковь объединения, которая нашла ей “настоящего” жениха, скоро свадьба, ми-ми-ми. Студенты смотрели на муновку с нескрываемой жалостью.

Джо рассказал, как он однажды заблудился в мичиганском лесу, и Голос Свыше вывел его на мичиганский тракт, где его подобрал грузовик. У студентов было две версии произошедшего с Джо: избитый сюжет из какой-нибудь пропагандистской методички и “по пьяни”.

Смысл мунизма стал мне примерно ясен. Иисус сдержал слово и вернулся, только немного не в том виде, в каком его ожидали, и немного не так, как это это было обещано в 33-м году. Сына Божьего теперь зовут (surprise!) Сон Мён Мун, он 70-летний кореец из США, считает себя фигурой, равной Иисусу, а Корею — центром мироздания. Мун борется за мир во всём мире, несёт своё учение в открывшийся Восточный блок, управляет огромной бизнес-империей и ни в чём себе не отказывает. Его цель — объединить мировое христианство (успехов, дядя!) под своим началом через учение о собственной богоизбранности. Как? Да легко! — надо стать “идеальным родителем” и испытывать по отношению к людям “истинную любовь” — постоянно муссируемое понятие. Ну и, конечно, верить в Муна, посвятив ему свою жизнь и сберкнижку.

В общем, очередная вариация на мессианскую тему, ничего нового.

Ну почти ничего нового. У Сына Божьего Bis был особый пунктик — принудительный выбор спутника жизни лично Муном. Только он мог выбрать идеальную пару члену организации, сам выбирать никто не имел права. Откажешься жениться / выходить замуж вслепую — вон из Движения, а если хочешь остаться — изволь безоговорочно принимать заочный выбор Муна. А зато свадьбу сыграют за счёт заведения, да не простую свадьбу, а коллективную — будет несколько тысяч брачующихся пар, так что банкет соответствующий. Особое счастье — это жениху получить по распределению в невесты кореянку, а невесте — корейца. Это просто предел мечтаний, так везёт единицам, остальных же просто женят от балды, точнее по прихоти экстравагантного Мессии. Мун массово женил индийцев на пакистанках, турок на гречанках или армянках, арабов на еврейках, а чаще всего просто выбирал наугад по известной схеме “Кидаю на шараш, кто покалечится, я не виноват”. Но свадьба — это очень нескоро, это ещё заслужить надо, показать себя в деле. Так что опасности быть принудительно пожененным можно не бояться, по крайней мере, на первых порах.

Муновцы были в основном американцами (реже — западноевропейцами), поэтому естественным и единственным языком движения был английский. Возможность попрактиковать живой английский язык был несомненным магнитом, объясняющим интерес большинства студентов к муновцам. Вторым магнитом была возможность поехать на халяву в Америку. Третьим — интерес перед другой стороной Железного занавеса. Четвёртым — любопытство и возможность организованно потусоваться, познакомиться с новыми людьми из разных мест хотя бы и в странных декорациях непонятной религии.

Пятым магнитом, притягивающим позднесоветскую молодёжь, была музыка. Каждому пришедшему выдавался т.н. “Holy Song Book” со словами полутора сотен известных песен, используемых Движением — общечеловеческих, а не каких-то внутренних муновских. Муновцы пели всегда и везде — что может лучше расположить к себе молодёжь в любой стране мира?

Некоторые песни я знал (Imagine, Go Down Moses, Nearer My God to Thee, The Battle Hymn of the Republic, та же America the Beautiful), но большинство других песен я узнал и выучил благодаря муновцам, за что и вспоминаю их добрым словом, когда где-нибудь их слышу: When the Saints Go Marching In, Top of the World, West Virginia, Amazing Grace и, разумеется, гимн блаженных всего мира We Are the World — куда ж без него.

Саша Елагин, мой новый знакомый с другого факультета моего института, был движим только вторым пунктом из перечисленных. Он уже побывал в Макдональдсе, получил там красно-жёлтый флажок и красочные впечатления и теперь хотел большего. Ему не был нужен английский, не нужна тусовка ни, ещё меньше, музыка — он просто хотел поехать на халяву в Америку. И он этого не скрывал. Он подходил к каждому новому муновцу с одним-единственным вопросом — можно ли уже подавать на выездную визу. Иногда он задавал и второй вопрос — каким рейсом вылетаем. Муновцы всякий раз вежливо возвращали Сашу на его раскладной стульчик и давали в руки песенник, что-то помечая в тетрадке напротив его фамилии. Саша злился и не пел.

Служба закончилась исполнением песни America the Beautiful, только слово “America” великодушно заменялось страной пребывания и песня звучала так: “Soviet Union! Soviet Union! God shed His grace on thee…”.

— Так, всё, собрание окончено, давайте-ка дружно складываем стулья, оставляем здесь казённые песенники и живенько по домам, — деловито завершил заутреню коллаборационист в духе советской уборщицы в детском саду. Ему не хватало только ведра в руке и хлорки в другой.

На следующей муновской лекции в институте спикер был другой. Он что-то невнятно рассказывал о каких-то союзах истинных душ на небесах и их сложных взаимоотношениях друг с другом, но это не интересовало вообще никого, в зале висело напряжение. Сессия Q&A состояла из одного громко заданного вопроса из зала: “Когда мы поедем в Америку?”. Вопрос поступил от Саши Елагина. Муновцы просекли, что пора брать быка за рога и огласили главное. Сразу сходу в Америку никто не поедет. Для начала надо съездить на 10-дневную программу в Латвию в деревню Вецбе́бри, а там уже видно будет.

Поточная аудитория мгновенно опустела на девять десятых, остальные остались слушать про Вецбебри.

— Как же так, какие Вец-Дебри, какая, ■■■■■■■, Латвия, ■■■■■  ■■■■■■■■, что за ■■■■■■■■■■, вот же ■■■■■ ! ■■■■■■■■■!!! — кричал Саша после инструктажа, и вид его был жалок и страшен одновременно.

Сашу утешали и похлопывали по спине:

— Да, Саша, Латвия — это не совсем Америка. Но почти. Очень похоже. Буквы латинские, прямо как в Америке: Bars, Restorans “Lass Vegass”.

— Уроды!

— Попросишь у них политического убежища, они же вроде как уже независимая страна, а оттуда и до Америки уже рукой подать, на полпути. Одной ногой, считай, ты уже на Бродвее.

— Скоты-ы-ы-ы-ыыы!

Юридически наполовину независимая, но по факту вполне себе советская Латвия выходила, в принципе, неплохим вариантом: весёлая компания, бесплатная кормёжка и дорога, богатая культурная программа на месте, а главное — десять дней почти круглосуточной практики английского с живыми носителями. С полным погружением.

Единственным минусом был тайминг. Ровно в то же самое время в Польше проводилась всемирная католическая “пилигжимка” — встреча с Папой Римским в Ченстохове. Надо было доехать до Радома на поезде, а оттуда идти пешком в Ясногорский монастырь. Впервые в истории советские студенты могли участвовать в этом международном походе католической молодёжи. Запись проводил костёл Св. Людовика на Лубянке, и я даже записался у унылого ксёндза, уставшего от многочисленных московских халявщиков. Но муновцы перевесили своими плюсами — шагать, сбивая ноги в кровь не надо, комфортный быт гарантирован, развлекаловка тоже, ну а главное — English non-stop.

Да кто ж от такого откажется?

Чего только не увидишь в советском поезде на стыке эпох

В плацкарте Москва-Рига выяснилось, что мы не одни на планете. Слоняясь по поезду, мы напоролись на странное и страшное зрелище — несколько групп молодых людей воздевали руки к небу, трясли головами, выли, мычали и бормотали что-то нечленораздельное: “Барбаросса! Хала-бала веникойси Джизас му-му калимера-калиспера уэ-э-э-э уэ-э-э-э!”. Сначала я подумал, что это пациенты Кащенко на этапе, но потом присмотрелся и понял, что сумасшедшие — только лидеры, а остальные поднимают руки неохотно и, вроде как, симулируют сумасшествие: глаза осмыслены, движения скованы, а во взгляде читается неловкость и даже немного стыд.

Обычные пассажиры — приличные отпускники в очках, ехавшие в интеллигентную Юрмалу, отставные солдаты, мамаши с детьми и бабки с мешками — смотрели на это действо с ужасом.

Я осторожно спросил самого неуверенного сумасшедшего:

— Эй, родной, как ты себя чувствуешь? Что это за хренотень? Вы кто такие? Жертвы Кашпировского?

— Не, мы пятидесятники. — охотно ответил сумасшедший. — Точнее, они пятидесятники из Америки, а мы с ними на обучение в Ригу едем. На английском! Бесплатно!

А, пятидесятники, тогда ясно. Я читал про них. Значит, это у них не алкогольный делирий, а говорение на язы́ках — глоссолалия, тот самый заповеданный апостолами “дар” просветившимся.

— А я думал, вы наркоманы. И что, вы верите в этот сивый ужас? Не боитесь с ума тронуться взаправду?

— Да ты чё, нет, конечно. Не трудно же сделать людям приятное, вот мы и подыгрываем, они радуются. Иногда матом что-то выкрикиваем, когда “молимся” — прикольно. Ори, что хочешь, только громко и руками “хэнде хох” делай. Проповедники аж из самой Америки припёрлись, нам не впадлу, мы добрые. Мы английский едем практиковать. Хочешь, давай к нам, у нас недобор, группы полупустые. Я могу представить тебя преподобному.

— У нас свой преподобный, так что как-нибудь в другой раз. Мы едем к муновцам объединять мировое христианство. Так что скоро мы объединим вас с коптами. Готовься.

— К кому, не понял, вы едете?

— Да ладно, забудь. Ты молись давай. Чтобы лето не кончалось.

Получалось, что, по сравнению с пятидесятническим кошмаром, наши муновские наукообразные лекции без всяких молитв и “хэнде хох” были просто Нобелевским комитетом мудрецов в Букингемском дворце. Поистине, не заглянув в пропасть, не начнёшь ценить синицу в своей руке.

В лагере

На привокзальной площади Риги стояла дюжина пазиков, но вместо “Ритуал” на них было написано “Unification Church Vecbebri”. Нас ждали. Автобусная процессия двинулась в деревню Вецбебри Стучкинского района. На дерматиновых сиденьях лежали знакомые розовые песенники, а муновец с гитарой, смотрящий нашего автобуса, ударил по струнам ещё у вокзала, так что мы доехали быстро и незаметно.

Жить нам предстояло в общежитии сельскохозяйственного техникума, пустующем летом и сданном муновцам и их гостям. Не “Хилтон”, конечно, но вполне прилично и пристойно в сравнении с нечеловеческими условиями, в которых я оказался бы, выбрав польскую пилигжимку. Расселение в одно-, двух- и четырёхместные комнаты со всеми удобствами проходило под контролем строгой, но далеко не всегда эффективной муновской полиции нравов.

Пара песен для возбуждения аппетита в исполнении жгучего итальянца Джованни по кличке Тото Кутуньо, сытный обед “под баян” и разделение на группы, в каждой группе свой тим-лидер. Мне достался Майкл Бразил, природный американец, а значит, цель — погрузиться в природный английский — будет мною полностью достигнута. Кому-то достался фламандец, кому-то финн, и такие роптали — английский их тим-лидеров был “ненастоящий”.

Программа каждого из дней была такой: завтрак, обсуждение изученного накануне материала по группам, сидя на лужайке в кружок, лекция со слайдами и видеорядом в актовом зале, обед, вторая лекция, спортивные соревнования (тимбилдинг), ужин и какое-то культурное мероприятие: концерт художественной самодеятельности силами участников, вечер национальной песни силами участников, конкурс скетчей, киносеанс, вечер вопросов и ответов и т.д. Разумеется, всё это только на английском. Супер!

Правила были простыми: не пить, не курить, не безобразничать — в общем, не грешить и слушаться муновских старшаков. За нарушение — досрочная отправка домой и почему-то сообщение о нарушении режима в институт лично ректору. “Да-а-а, ректор МГУ прям охренеет, когда узнает, что в этой жопе мира я выкурила сигаретку за сараем” — тихой репликой с места новоприбывшая студентка развеяла все сомнения и задала пофигистический тон всей смене.

Наш свежий московский этап влился в уже имевшийся в лагере контингент — муновцы свозили в деревню Вецбебри студентов их тех уголков доживавшего свой век Союза ССР, до которых дотянулись их сети.

Дима, второкурсник ленинградского мединститута, сразу поставил себя как доктор Пилюлькин. Он приехал с чемонданчиком-аптечкой и всячески рекламировал себя как источник первой медицинской помощи, случись что. Сами муновцы со сцены объявили, что по всем медицинским вопросам — к Диме. Если какой-нибудь юноша подворачивал на футболе ногу и наивно обращался за помощью к корабельному доктору, Дима брезгливо смотрел издалека на грязную ногу юноши и говорил, что ничего страшного, до [коллективной] свадьбы заживёт. Если же какая-нибудь девушка испытывала лёгкое головокружение или слегка подгорала на солнце, то Дима немедленно укладывал её в тень, заботливо лечил и говорил, что теперь ей необходимо у него наблюдаться до полного выздоровления и что его, Диму, можно (и нужно!) вызвать на дом для осмотра и нанесения лечебного крема из чемоданчика.

— А надо было правильный институт выбирать! — торжествующе объяснял доктор Дима свой эксклюзивный статус бесполезным и неинтересным управленцам, финансистам, инженерам и мелиораторам.

И ведь не поспоришь…

Лёша Ряхин из Стали и сплавов опасался мифических “лесных братьев”. Он был уверен, что их полно в окружающих нас лесах: “Горбач их распустил, вот они и воспряли”. Ряхина поселили в одном номере с Елагиным, и он растревожил и без того беспокойную душу Елагина своим ночным рассказом о “лесных”, которые только и мечтают “почикать” всех русских, приехавших на их землю. Переубедить Ряхина было невозможно.

Весельчака Кястаса из Каунаса знала каждая собака. Его всегда было слышно за версту — он хорошо играл на гитаре и приехал, уже хорошо разучив муновский репертуар у себя в Каунасе. Муновцы доверяли Кястасу исполнение своих программных песен, поэтому Кястас ходил по всему кампусу с гитарой и постоянно играл и пел — значительно  больше, чем от него требовалось:

— Как дела, Кястас? — спрашивал его кто-то проходя мимо и не ожидая никакого ответа.

— А я отвечу тебе песней, — трень-брень 🎶🎶, — There comes a time when we heed a certain call…, — и на несколько минут.

Когда Кястаса не было слышно, его было видно — на плечах он носил большой литовский триколор, не расставаясь с ним ни в столовой, ни на лекциях.

Самым уважаемым обитателем лагеря был узбек Козим, которого русские по-доброму называли Кузьмой или Кузьмой Исламовичем. Он жил в техникуме с самого начала лета и был всем за своего. Кузьма Исламович приехал из Ферганской долины, он не был студентом, по-английски знал только ‘yes’, латиницы не знал вовсе, но по-русски говорил прекрасно, так как только что демобилизовался из армии. Смыслом его нахождения в лагере был моральный авторитет, точнее — роль представителя от ислама. В моменты объяснений сложных теологических концепций муновцы часто апеллировали к христианской, как они думали, аудитории (“Ведь в Символе веры об этом ни слова, так ведь?”), и мы из вежливости отвечали им согласным гулом (“Ну ясень пень, о чём базар?!”). Кузьма же в одиночку выполнял роль валидатора муновских концепций от ислама, он “компостировал” их за Пророка. Когда лектору нужно было показать, что божественный принцип №6 также присутствует и в исламе, он обращался к Кузьме за бинарной ратификацией своего утверждения. Тогда сосед толкал дремлющего Кузьму в бок, Кузьма Исламович поднимался, откашливался, принимал важный вид, выдерживал театральную паузу и авторитетно, с достоинством говорил ‘yes’.

Я подумал, что лучшего, чем старожил Кузьма, источника информации о том, что нас ждёт в лагере, не сыскать, и мы обступили его, завалив вопросами. К сожалению, выяснилось, что Кузьма не понимал ровным счётом ничего из того, что его окружало в силу незнания английского языка и отсутствия интереса к происходящему. Он считал, что муновский лагерь был своеобразной послеармейской реабилитационной программой, предоставленной ему государством. Он отсыпался и отъедался — после службы в стройбате ему нравилось абсолютно всё. Он рассказал, что американцы его, Козима, уважают, кормят хорошо, что люди они добрые, но не без странностей — заставляют ходить на “политзанятия”, на которых пытаются что-то ему втереть: “тычут мне в лицо фотокарточку одного и того же мужика и кричат: “Смотри, это Мум, это наш Мум, узнаёшь Мума? Знаешь теперь, кто это? Это Мум!” Я говорю им ‘yes’ и тогда они отстают. А так они нормальные ребята. Здесь хорошо — ни работы, ни строевой, ни нарядов, ни марш-бросков, а паёк офицерский!”.

Об исламе Кузьма знал не больше нашего. Он умел только по-исламски “умывать лицо” и невнятно повторять короткую фразу на арабском, по-видимому, языке, одну на все случаи жизни. За это проявление религиозности — у него одного из двух сотен студентов — муновцы очень ценили Козима.

Естественно, что Мун с этой минуты навсегда стал Мумом.

На второй день мы уже осмотрелись, и когда рафик привёз новеньких из Свердловска, мы уже на правах бывалых учили их уму-разуму:

— Основное божество здесь — это Мум, великий и ужасный. Он главный волшебник этого Изумрудного города. Держите ухо востро, особенно с наступлением темноты.

— Почему?

— Да потому, что здесь ни милиции, ни Советской власти, ни телеграфа. Глухое место, леса и болота. Сгинешь — и искать никто не будет. Вчера ночью волки выли совсем близко. Вон, слышите?

Тишина тёплого летнего вечера была абсолютной.

— Слышу!! — с испугом прошептала самая впечатлительная из прибывших.

— Это медведь-шатун ревёт. Ходите по двое, спина к спине, и лучше с палкой.

— Это ещё ничего. Вы, главное, паспорта берегите. А то муновцы выкрадут паспорт, подкинут обратно, откроешь его, и — горько! — ты уже женатик со штампом. Украдкой мама плакала от радости за вас. Спрячьте паспорта в деревне у верных людей.

— В деревне тоже не вариант, — хмуро добавил Ряхин, — лесные братья активизировались.

— Какой штамп в паспорте, вы что?! У меня жених в Свердловске остался! — робко пролепетала новенькая.

— Забудь о женихе, он для них некошерный. Мум теперь назначит тебе нового. Скорее всего, кого-то из нас.

Свердловчанка с ужасом прошлась взглядом по нашим лицам и чуть не заплакала.

— Да ладно, шутка. Вы выживете.

— Дураки, блин! Дебилы!

Стандартная программа муновцев была заточена под американцев, которых надо было перетянуть из их текущего вероисповедания в мунизм. Для этого надо было говорить с человеком на языке его привычных понятий, усвоенных по прежней религии. Муновцы считали, что такой понятийный аппарат естественно присутствует у каждого нормального человека, ведь нормальный человек может быть только баптистом, адвентистом, католиком, иудеем, мормоном, мусульманином или исповедовать любую другую религию, но он обязательно должен был исповедовать что-то. Мысль, что человек мог не исповедовать ничего или, тем более, быть убеждённым атеистом, никак не помещалась в их головы, точно так же, как никто не мог бы поверить, что где-то живут люди, которые не умеют дышать. Лекции предполагали упор на общеизвестные библейские понятия и образы, но с советской публикой этот номер не проходил — никто не понимал, что такое Земля обетованная (где она? кем, кому и зачем она была обетована?), что такое Нагорная проповедь, Золотой телец, Десять казней и Вавилонское пленение. В идеале надо было бы, конечно, сначала рассказать вообще всё — от сотворения мира до Реформации — но тогда не осталось бы времени на собственно мунизм с его постулатами (“истинная любовь”, “истинные родители”, руководящая и направляющая роль Мума во всём этом), а это было главным. Фотослайды были отпечатаны ещё в Америке, поэтому лекторы гнали по готовому шаблону, а советская аудитория тоскливо ждала окончания лекций, полных непонятных образов и сравнений не пойми с кем.

— Кто такой Иаков и зачем ему лестница? — спрашивали меня в перерывах.

— Это Яков Исакович Израиль, внук Авраама. Пастух, долгожитель, мигрант и мечтатель. Голливудская история коварства и любви, четыре жены, тринадцать детей, дом полная чаша — жизнь удалась. Американская мечта задолго до открытия Америки. Его именем целая страна названа, а вот твоим или твоим названо хотя бы садоводческое товарищество? То-то. А лестница — это такая communication tube с Богом, аллегория, — благодаря свежепрочитанной Библии я чувствовал себя единственным на уроке литературы, кто читал произведение.

— А вот эти “двенадцать племён”, кто это такие? Племена кого? Американские индейцы что ли или папуасы?

— Это “tribes” в значении “колена”, а не “племена”.  Дети Иакова из предыдущего вопроса.

— Так ты сказал, их тринадцать детей, вроде?

— Девчушке ничего не дали. Как всегда.

— А этот, как его, “хороший самаритан” — чем он так хорош? Это кто вообще? С Куйбышевым как-то связан?

— Добрый самарянин. Это мужик с Западного берега реки Иордан, простой рабочий. Типа Айболита. Или, скорее, Чип-и-Дейла. С Куйбышевым не связан.

Мун был борцом с мировым коммунизмом, поэтому муновцы, работая с советской аудиторией, заранее подготовились к сложным диспутам с убеждёнными марксистами, которых они ожидали увидеть в СССР. То есть они ожидали, что мы странным образом должны были быть и верующими в рамках традиционных религий, и марксистами одновременно. Но коммунистов и даже отдалённо сочувствующих среди нас не оказалось вовсе, все до одного были согласны, что коммунистическая идея — это полный шит. Спорить было абсолютно не о чем, муновский антикоминтерновский арсенал не пригодился.

Большое значение в лагере придавалось обратной связи, для этого существовали анонимные вопросники, которые мы заполняли каждый день и бросали в ящик — мы могли выбирать меню в столовке, влиять на культурную программу, корректировать темы лекций. Одним из вопросов был: “Образ кого из тринадцати апостолов вам особенно интересен?” Вопрос должен был открыть интересную дискуссию, а номинантами должны были предсказуемо стать переродившийся Павел, сомневающийся Фома или малодушный Пётр. Однако же ответы, показавшие полное незнание советской паствой матчасти, удивили даже повидавшего в СССР виды Майкла Бразила, который попросил меня помочь ему рассортировать результаты. Любимыми апостолами были названы: Patriarh Aleksiy, Nikolay the Miracle-Maker, Papa from Rome, Sergiy Radonezhskiy, Pontiy Pilat, Eshua Ga-Notsry, Alexander Men, Santa Klauce и многие другие.

— Ничего не понимаю. Ну ладно хоть кто-то написал  ‘Michael Jackson’, это ещё ничего, но вот это кто, например, такой? — Майкл в недоумении протянул мне листок с надписью “Old Man Hottabych”.

На столе, который изначально был приготовлен для кипы апостольских бюллетеней, лежал только один листочек, он был подан за Иуду Искариота. Это был мой.

“Вечер вопросов и ответов” тоже не особо задался. Муновский актив сидел в президиуме на сцене уже без бюста Ленина, но ещё за красным сукном, а студенты в зале бросали в коробку написанные на листочках анонимные вопросы. Муновцы хотели сделать общение свободным и клятвенно пообещали зачитывать абсолютно все без исключения вопросы и предложения как бы критично и остро они ни звучали. “Не бойтесь, мы будем при вас даже мелко разрывать листочки, чтобы по почерку невозможно было бы восстановить, кто писал. Главное — это откровенность и прямота” — обещали устроители вечера и действительно разрывали бумажки с вопросами после прочтения. После первых робких вопросов “What is your name?” и “Когда мы поедем в Америку?” (авторство легко угадывалось), студенты убедились, что муновцы действительно честно зачитывали, как и обещали, все без исключения вопросы и честно отвечали, когда было, что ответить. Ни одного вопроса про Учение так за вечер и не поступило, а писалось и зачитывалось такое:

“Хочу открыть кооператив. Давайте организуем совместное предприятие, деньги ваши, идеи мои”,
“Почему не устраиваются дискотеки??”,
“Давайте устроим праздник Лиго”,
“Давайте все вместе сходим в баню”,
“Кто победил в Холодной войне — мы или вы? Я думаю — мы”,
“Что сейчас носят в Америке?”,
“Кто убил Кеннеди?”,
“Давайте проведём объединённый фестиваль союзных республик, американских штатов и европейских стран” (очень скоро поступило похожее предложение провести “международный смотр строя и песни”),
“Можно больше не петь Sailing With Our Father, ple-e-e-e-e-ease?!!”,
“Давайте смотреть нормальные фильмы, а не “Ghost”, у меня с собой “Pretty Woman” и “Рэмбо” на кассетах”,
“Таня, ты мне очень нравишься” (все четыре Тани а зале разом покраснели),
“Я всё понял про “истинную любовь” и хочу создать “идеальную семью”. Поселите нас мальчик с девочкой!”,
“Тим, ты женат?”,
“Джованни!!!!!! Ты женат????????”.

Погружение в английский давало прекрасные результаты: словарный запас расширялся, новые конструкции усваивались, беглость и спонтанность речи появлялась на глазах. Наш школьно-институтский инглиш был стерильным и весьма далёким от современных реалий живого английского, поэтому не обходилось без курьёзов. На экскурсии в Риге мы обедали в ресторане в центре города, и после десерта муновцы объявили, что экскурсия продолжится, но сначала мы должны все пойти в restroom. Куда?? В школьных учебниках эвфемистического слова “туалет” не было, поэтому нам всем буквально представилась “комната отдыха” без окон, с приглушённым светом, едва слышной релаксирующей музыкой и мягкими шезлонгами — такие фотографии комнат отдыха при передовых заводах публиковались в журнале “Здоровье”. Но зачем лежать в темноте в разгар летнего дня, когда вокруг нас Рига, когда столько интересного вокруг!

Мы решительно запротестовали:

— Давайте двинемся дальше, guys, нам не нужна никакая restroom, мало времени.

— В советском городе найти нормальную restroom очень трудно, а нам ведь столько ещё ходить по городу!

— Вот именно! Не будем терять времени на restroom, нафиг надо. Мы не устали.

— Да и мы не устали. Но restroom всем и всегда нужна.

— Нам не нужна. Мы молодые и сильные, мы не ходим в restroom. Let’s go!

На замечательном вечере национальной песни я поддержал литовское землячество — литовцев было мало, а мне было интересно поучаствовать. Мы спели под аккомпанемент Кястаса три песни — народную, которую я знал и сам им предложил, и две современные, которые я выучил уже от них — про мечтателя на горе и зелёный дирижабль. После концерта Ряхин упрямо допытывался у меня, с кем я, что меня объединяет “с этими людьми с флагом” и на чьей я “стороне”, пока я не отбился от него. Победили, кстати, украинцы.

Бессмысленно устраивать конкурсы песни, если в конкурсе песни будут участвовать украинцы.

Экспедиция

Главной целью значительной группы студентов было найти выпить. В местный магазин было днём не выбраться, да и смысла бы не было — сухой закон с талонами на водку и тотальным дефицитом никто не отменял. Городки Стучка и Кокнесе были далеко, да и там водки, скорее всего, не было. Ситуация была почти безвыходной. Но не безвыходной.

Серый из Брянского пединститута был лидером студенческих сил, ищущих спиртное. Будущий педагог разузнал через поварих столовки, что в деревне можно разжиться самогоном, а у некоей бабы Анны имеется лучший продукт по качеству и цене. К бабе Анне было решено выдвигаться нынче же ночью после отбоя. Поскольку муновцы выставляли на главном входе ночного дежурного, надо было его отвлечь дважды — чтобы группа захвата могла улизнуть из здания и чтобы затем вошла обратно уже с грузом спиртного. Дверь не запиралась по соображениям пожарной безопасности, но просматривалась и охранялась муновцами всю ночь. Ночной дежурный в корпусе был необходим — без присмотра муновский монастырский уклад не продержался бы и получаса — в корпусе находились пара сотен двадцатилетних юношей и девушек, чьи интересы и стремления не совпадали с муновскими ни в чём.

Группа захвата самогона собиралась серьёзно — тёмная одежда, кеды, чтобы ступать неслышно, пара сумок через плечо, а в сумках майки и рубашки, чтобы проложить ими бутылки. Отвлечь ночного дежурного попросили меня.

— И вот ещё что. Не надо показывать местным, что мы русские, а то нас живо почикают, — предостерёг Ряхин перед вылазкой. — Надо говорить друг с другом только по-английски. Или надо узнать, как по-ихнему будет “самогон”, чтобы они поняли, зачем мы пришли.

— Тебе, Ряхин, и говорить ничего не надо. Когда на тебя смотришь, сразу понятно, кто ты и зачем пришёл.

— Не смешно. Не знаете вы этих лабасов, не знаете.

Выйти из здания группе удалось на удивление легко — дежурный куда-то отлучился на минутку, чем алкогольные диверсанты мгновенно и воспользовались. Растворяясь в темноте ночи, Серый сказал:

— Ты это, будь здесь на входе ровно через час. Отвлеки дежурного, а мы проскочим.

В условленное время я был в вестибюле. Дежурил флегматичный Питер из американской глубинки. Питер сидел на диване, тупо смотрел прямо перед собой и клевал носом. Мой энергичный high five никак не оживил его. Я сел на диван рядом с ним лицом к входной двери, чтобы Питер смотрел на меня, а дверь чтобы оказалась за его спиной. Только в такой позиции он упускал из поля зрения прогон дверь-лестница, по которому должны были проскочить лазутчики. В вестибюле было жарко, а на улице свежо, поэтому дверь была неосмотрительно распахнута настежь — сама природа благоволила группе захвата. Питер, самый замкнутый из тим-лидеров, и днём-то был не особо разговорчивый, а увлечь его беседой ночью казалось почти невыполнимой задачей. Но на меня надеялись Серый и его команда, и я должен был попробовать:

— Хороший вечерок выдался, не правда ли?

— Хороший.

— Ты из какого штата, Пит, из Айдахо?

— Из Айовы.

— Как интересно! И как в Айове, такие же упоительные вечера, как здесь или всё-таки чем-то они другие, что-то, возможно, есть такое в их воздухе, что делает их…

— Вечера такие же.

— Классно! Хороший ты парень, Пит. Как тебе здесь вообще? Что чувствуешь? Расскажи. Ты та́к себе представлял эту программу или как?

— Как представлял, так и оказалось.

— Здо́рово, ты прямо провидец!

В дверном проёме показалось пол-лица харьковчанина Коляна. Всё, они вернулись! Я продолжил работать клиента с удвоенной силой.

— А скажи, Пит, я вот часто сам думаю, каким будет мир в двадцать первом веке, лет эдак через двадцать пять? В 2016-м. Вот идёшь ты по улице родного города, довольный, настроение хорошее, песню поёшь: “Пройду по Массачусетской, сверну на Пенсильванскую”, а вокруг тебя что? Кто вокруг? А рядом с тобой кто? Какие машины, какие витрины? Как думаешь? Представь. А лучше закрой глаза! Что видишь? Говори!

За дверным проёмом звякнула бутылка и послышалось какое-то сдавленное хрюканье. Питер обернулся на звук и прислушался:

— Кошка, что ли?

— Да, её Лаймой зовут, она мышей по ночам ловит, но она слепая, постоянно натыкается на разные предметы — бум, бум. Так вот, скажи, Пит, если бы ты мог путешествовать во времени, куда бы ты отправился из нашего августа 91-го и почему? Аргументируй свой ответ. Подкрепи примерами.

— Здесь бы остался.

— Тоже вариант. А скажи, какая книга оказала на тебя самое большое влия… А, сорри, это и так понятно. Я имею в виду — если бы у тебя был шанс что-то изменить в жизни, то что бы ты изменил?

— Так бы всё оставил.

— Я бы тоже! Видишь, у нас с тобой много общего, мы прямо на одной волне. А расскажи, пожалуйста, как американская молодёжь проводит свободное время?

— Кто как.

— Классно! Я так и думал. А в каких городах ты бывал?

— Де Мойн, Нью-Йорк, Москва. Вецбебри.

— Вау, ты прямо весь мир объездил! А скажи, вот например, допустим, э-э-э-э-э, какую черту характера ты больше всего ценишь в людях?

— Молчаливость.

В дверном проёме снова послышалось сдавленное хрюканье антропогенного свойства. Было ясно, что люди вот они, совсем рядом, и что они ждут от меня результата. Я повысил голос, как обычно делают, когда что-то объясняют дедушке, который туг на ухо:

— А вот у нас, знаешь, Пит, хочу тебе рассказать, учитель по трудам (это типа рукоделия для мальчиков, эти навыки в Гулаге могут пригодиться) был Евгений Антонович, просто киборг! Настоящий Робокоп! Бим-бом, пи-пи-пи, перезагрузка. Ты думаешь, “Антоно́вич” фамилия, как Шостакович? Ошибаешься, это отчество! То есть, Юджин это имя, а Энтони это отчество. Он сам Юджин, а папа Энтони. По-русски вежливее обращаться к человеку по имени-отчеству, а не по фамилии, потому что “товарищ Самоделкин” как-то холодно звучит. Известно ли тебе, что такое отчество? Вот твоего папу как зовут?

— Джон.

— О! Значит, ты Иваныч! Пётр Иваныч, приятно познакомиться! А почему? А потому что Джон — это древнееврейское Йоханан, означает “бог подаст”. Иван — тоже Йоханан, вот тебе и Пётр Иваныч получился. Сейчас я тебе кириллицей напишу твоё русское имя-отчество, хочешь? Сходи за бумагой и ручкой, я тут подожду, подежурю. Не хочешь? Ну ладно. Ну так вот, трудовику нашему Анатолию Васильевичу было 99 с половиной лет, он ещё Ленина знал. Мы его дразнили: “99 с половиной, 99 с четвертью, 99 с ниточкой,..”. Прикинь? Он был гагауз. Ходил по школе с серпом и молотом. Учителем он стал уже при Брежневе, а при Сталине он был паровозным инженером. Его приглашали “Титаник” поднимать, но он не поехал: “Нет, — говорит, — я лучше видеосалон открою в районе, это как-то ощутимее”. На домре играл, учил нас петь вот так: “Сердце красавицы склонно к измене”, учил считать на счётах с закрытыми глазами (you know, the Russian abacus) и играть в городки — тубусы кидать по матрёшкам, small towns, игра такая — это как бейсбол, только без мячика. Ещё фокус показывал, следи внимательно за моими руками, внимательно следи, Пит, сюда́ смотри, сюда́ — вот так поднимает большой палец вверх (есть в Америке такая шутка?), а другой рукой как будто откручивает этот палец, а потом алле-оп! — и пальца как будто нет, а палец-то он вот, за ладонь заведён! Ловко? А ещё можно, как будто ты палец откусываешь и жуёшь, а не откручиваешь, смотри вот сюда, но это сложнее. Потом шеей учил нас двигать по кругу, смотри, вот так, ну у меня не очень получается, а у тебя получится? Попробуй. А вот смотри, пальцы — сколько удивительных вещей можно сделать! Можно месяцы считать, вот август — это 31, можем проверить, загадай какой-нибудь месяц. А можно загибать пальцы и умножать на 9, типа калькулятор всегда с собой, как шпаргалку можно использовать на математике. А, ну так вот, математика — а учительница по математике Клавдия Павловна (Клаудия как Шиффер, Павловна как Пол Маккартни — понял?) ему говорит: “Василий Матвеевич, любезный друг”. Бэйзл-Мэтью — ты понял логику русского отчества? И “в/б” — заметил? Это чередование такое, латинское “barbarian” — будет по-гречески “varvar” и, соответственно, по-русски тоже “варвар”, потому что через старославянский из Византии пришло, и кукла должна была бы быть “Варви” по византийской логике. В смысле, сорри, это она физруку говорит Михал Михалычу Яциву, а нашему-то трудовику она и гово…

— Крутая история.

Снова послышалось, как звякнули бутылки, но уже издалека и сверху, из лестничного пролёта.

— О, это доктор Дима, наверное, инструменты на кухне кипятит. Мало ли что, вдруг срочная операция. Пока, Пит!

На утренней лекции Серый и его друзья были едва живые от выпитого. Видимо, напиток оказался забористым.

— Спасибо! — Серый вяло пожал мне руку. — Очень помог.

— Ты сходи к своим кухаркам, попроси у них компоту из сухофруктов.

— Потом схожу. Там Кузьма их учит плов варить.

После обеда Серый немного отошёл и рассказал о не видимой мне части операции в не характерной для будущего учителя словесности манере:

— Короч, это, вышли с пацанами, двинули на хазу к бабе этой. Идём цепочкой по обочине в полной тишине, как на НВП отрабатывали. Темно, как у Мума где? — новолуние, блин, не видать ни хрена. Вдруг это, куревом потянуло и голоса такие и вроде как смех тихий. Ряхин сразу напрягся, думал, эти — братья его. Колян шепчет: “Леший и русалка, нечистая сила!”. Пригляделись, а это, блин, вожатые наши, то есть, блин, тим-лидеры, ну эти — длинный и толстая. Сидят и курят! Прикинь? Нам, блин, запрещают, высылкой и ректором грозят, а сами, суки, смолят и ржут при этом. Я тоже, блин, их ректору сообщу, Муму, позвоню отцу на работу, блин. И сели же, идиоты, с наветренной стороны, всё прям на дорогу несёт — видать, Эн-Ви-Пи у них в школе не было. Мы хотели их зажопить, чтоб весь лагерь знал, а судьи кто, но мы ж, это, сами за бухлом, это ж ещё хуже, ваще залёт по полной. Нафиг надо, не стали мы хай поднимать, мум с ними. Короч, нашли мы ту бабу ключницу, она такая руки в боки: “А, опять вы, сектанты из техникума? Целое лето ходите. Нет у меня давно ничего, мандруйте к Лабасу через дорогу”. Коза, блин! Ряхин такой, напрягся: “Там засада!”, я, блин: “Спокойно!”. Мужик мутный какой-то, говорит, чистого самогона мало, ваши разбирают быстро, есть сивуха и есть какая-то домашняя наливочка — и улыбается. Ряхин английский язык со страху забыл и такой: “Ну его в баню, хрен знает, что он нам в свою наливочку подмешал, чё он лыбится-то”. Я, блин: “Спокойно, пехота!”. Мужик такой: “А вы, сука, попробуйте! И я с вами отопью маленько, если стремаетесь брать”. Ну хряпнули прямо там на месте, нормальный такой зверобой, ништяк. Гарик говорит, я не распробовал, плесни, мол, ещё. Потом ещё мальца. Ну чё, вроде, все живы, шесть минут, полёт нормальный. Короч, дал нам этот мужик всё, что у него было и говорит: “Полтинник. Ну или сорок”. Я, блин, такой: “Ты чё, блин, отец, с дуба рухнул в своём тёмно-синем лесу? Побойся Мума, четвертной в самый раз будет”. Короч, на тридцатке сошлись с возвратом посуды, он там бухтел ещё, что мало, но мы сказали: “Готовь, блин, новую партию, ещё придём, если живы останемся”. Ну и всё, обратно идём, забирать нас уже начало слегонца, но мы нормально так, топаем. Гарику сложнее, но он держится. Ряхину эти псы-рыцари, как их… каратели за каждым кустом мерещатся. Курильщики эти хреновы уже свалили; думаем, не напороться б теперь, блин, на их true love где-нить тут. Но ничё так, всё ровно. Дверь в общагу открыта, там ты сидишь с этим придурком, ваньку валяешь. Коляна от твоей ереси на ха-ха пробило, он согнулся от смеха, давится, я сначала думал, блюёт что ли уже, так рановато, вроде, ещё. Ну и всё, Колян проржался, дальше ты знаешь — ты нас прикрыл, мы проскочили. Ты всё-таки приходи хотя бы сегодня, мы хотим после отбоя опять нажраться. Чё, совсем не хочешь попробовать?

— Сивуху? Нет, спасибо. Я на компоте плотно сижу, пока цепляет.

— Ну как знаешь. Прими тогда от меня в дар пачку моршанского “Космоса”, она почти что целая, батя в Брянске по талону получил. От души!

Побег

Шли дни. Муновцы выдерживали прекрасный баланс, подавая своё учение в пропорции 20% Учения к 80% развлекухи (fun), но даже и впрыскиваемые 20% учёбы были вполне сносные — это были не молитвы, не человеческие жертвоприношения, не фанатизм, не “хэнде хох”, как в поезде, а интересные лекции о Библии — основе нашей иудео-христианской цивилизации, об истории авраамических религий, ну и о Муме, конечно, тоже. Мум был, в принципе, невредным дядькой. Годом раньше его принял в Кремле Михаил Сергеевич Горбачёв, Мум горячо поддерживал Перестройку, боролся за мир и против коммунизма — одни плюсы у мужика.

Лекции помогали заполнять цивилизационно-понятийную пропасть, образовавшуюся за 74 года между гражданином СССР и всем остальным миром. Мы увидели, что можно вести себя по-другому, быть свободными и открытыми в общении, даже если ты верующий муновец. Стиль лекций поражал советского студента. Это было не зачитывание материала с бумажки, а живой разговор и даже шоу, это было не вдалбливание и привычное записывание под диктовку, а интерактивное участие, а лектором был не старик-пономарь, а молодой и энергичный, умеющий держать аудиторию манипулятор, знающий и любящий свой предмет, даже если предмет был во всех отношениях спорный. Ведущих лекторов было два — сдержанный англичанин Тим и развязный американец Нэйт, они оба соответствовали стереотипам о своих национальных характерах и вместе представляли английский язык в его главных вариантах. В отличие от низовых тим-лидеров, лекторы были умными и интересными собеседниками.

Единственным минусом жизни в лагере студенты считали режим содержания — ни выпить, ни покурить, ни разойтись по интересам. Студенты прятались, муновцы ловили, это были “Том и Джерри”, и все всё понимали. Нарушений заповедей было достаточно, но муновцы ничего ни про кого не прознали, никого не поймали ни, тем более, не выгнали из лагеря. Бунт вызрел внутри, и состоял он из одного человека.

— Теряем здесь время, — буркнул озлобленный Саша Елагин после соревнования по перетягиванию каната. — Я сейчас говорил с начальником лагеря об Америке. Я ему конкретный вопрос — когда они мне дадут официальное приглашение, а он не мычит не телится. Это же долго всё — пока они приглашение сделают, пока я заявление на загранпаспорт подам, пока выездную визу получу, пока въездную, а в ОВИРах очереди, люди с ночи пишутся и отмечаются. Пока в военкомат за штампом, пока билеты, да и в посольстве амеровском тоже, наверное, не быстро.

— Почему “наверное”? Ты что, не знаешь, как в посольстве?

— Откуда же мне знать, как в американском посольстве?

— Ну ты же был в Макдональдсе! Ты один из немногих знаешь, как там у американцев принято. Ха-ха-ха!

— Козлы!

— Валить тебе отсюда надо, Саша, пока Мум не прознал, что ты здесь токмо ради авиабилета. А то осерчает и поженит тебя на старой страшной северной кореянке, будет тогда тебе и true family, и какава с чаем.

— А что, кореянка хорошо. Лапшу будем жрать. Она Goldstar мне купит.

— Северная не купит. А жрать вы будете траву, руками. Голод там.

Перед ужином Саша поставил перед своим тим-лидером американский вопрос ребром. В ответ он услышал, что начальство для начала ждёт от него встречных шагов — минимального интереса к материалу, усвоения знаний, активного участия в жизни отряда.

Саша всё для себя решил:

— Пошли они все в жопу со своим Мумом. Короче, завтра утром дотопаю до большой дороги, поймаю попутку до Риги и на вокзал.

— Не жалеешь? Завтра здесь вечер весёлых конкурсов, будут призы и шарады. Мум даст, повезёт тебе. Выиграешь хлопушку.

— Пошли они все в жопу со своими шарадами. Хватит с меня.

— Ну ладно. Мы скажем муновцам, что у тебя в Москве ЧП: кот умирает, ухи просит.

На рассвете следующего дня Саша уезжал, по-английски.

— Давай, братишка, будь осторожен, — обнял его сосед Ряхин.

— Вы тоже валите все отсюда, — благословил нас беглец.

— Все там будем.

— О, латыш, — встрепенулся Ряхин, увидев меня, — научи Саню по-вашему попросить водителя подбросить его до Риги, чтоб его точно взяли. Чтоб вежливо, но чтоб и не лебезить перед чухонцами.

— Пожалуйста. Надо сказать: “Уз Риигу! Ман ир ца́урея.”

— Что это значит? — недоверчиво спросил Ряхин.

— Это значит “В Ригу, очень вас прошу!”. Самая высокая степень вежливости, как ты просил. И лицо надо сделать такое по-ангельски смиренное, когда говоришь такую фразу.

“Man ir caureja” была фраза из медицинского раздела русско-латышского разговорника, который я купил в Москве перед отъездом. Она означала “у меня понос”.

Попрощались. Елагин решительно зашагал от лагеря.

— Не забудь, как там тебя учили? Повтори! — крикнул Ряхин, переживая за товарища.

— Ман ир ца́урея! Уз Риигу!

— Быва-а-ай!

За несколько последующих лет учёбы в институте я больше никогда не видел Сашу Елагина, хотя должен был бы пересечься с ним тысячу раз.

Пока осиротевший Ряхин шёл в столовку на завтрак, я подсунул под дверь его комнаты листок А4, на котором я беспорядочно нарисовал разные символы — круг, квадрат, волнистую линию, циферблат без стрелок, золотой ключик, солнце, розу ветров, звезду, спираль, облако, плюс, минус, знак бесконечности, вопросительный знак, многоточие и несколько пляшущих человечков. Как и ожидалось, Ряхин истолковал эту абракадабру превратно и усмотрел в ней почерк тёмных сил. Он показывал листочек товарищам и тим-лидеру: “Вот, гады какие-то подбросили, что бы это значило?”. Все смеялись и предлагали ему разные варианты расшифровки:

— Дебил рисовал.

— “Это рисунок мальчишки” — ребёнок рисовал, папке прислал. У тебя нет детей в этих краях?

— Реклама от вашего алкогольного дилера.

— Из Общества трезвости.

— Это тебе Лена Иванова из текстильного института пишет. Признаётся в любви. Видишь, в начале всё сложно, а в конце радость, все танцуют.

— Это тебе лесные братья пишут. Чёрная метка, не иначе.

Я изучал листочек дольше всех, с серьёзным видом рассматривал его под углом и на свет:

— От Мума, конечно. Теперь Мессия — ты.

Подпиши хотя бы меморандум

Муновская программа подходила к концу. Для устроителей приближалась пора сбора урожая, точнее проверки улова — кого удастся удержать в рыболовных сетях, а кто ускользнёт. Момент истины.

За несколько дней мы все перезнакомились, сколотилась неплохая компания, и муновцы активно эксплуатировали хорошую атмосферу. В тот день, когда заканчивалась наша смена в Вецбебрях, начиналась новая смена в литовском городе Моле́тае, это была смена следующего уровня с более продвинутой программой, но с той же атмосферой, что и в Вецбебрях. Целью муновцев было уговорить максимально возможное количество народа не возвращаться домой, а провести ещё десять дней в литовском лагере для продолжения банкета. Вторым допустим вариантом было принять студента в “Карп” прямо на месте с подписью под заявлением. На худой конец, допускалось выжать из студента письменное намерение вступить в “Карп” в будущем, т.е. подписать своеобразный “меморандум о намерениях”. Вариант отпустить студента домой безо всякой подписи считался полным провалом, который надо было предотвратить любой ценой.

В предпоследний день нам продемонстрировали слайды с картинами жизни в молетайском лагере: улыбающиеся обитатели за накрытыми столами. Это напоминало фронтовые листовки: “в плену тебя ждёт горячая еда и радушный прием твоих товарищей”. После обеда последовали индивидуальные беседы с тим-лидером и определение “следующих шагов”. На столе лежали детдомовские ручки и бланки: на поездку в молетайский лагерь, на вступление в “Карп” и “меморандум о намерениях”.

Майкл Бразил сразу перешёл к делу и предложил мне выбор — поездку в литовский лагерь или вступление в “Карп”, а лучше и то, и другое. Я поблагодарил Майкла за хорошо проведённое здесь время, отодвинул от себя оба бланка и направился к выходу. Майкл завёл длинную речь на тему прекрасной жизни в Молетае и следующего за Молетаем ещё более прекрасного этапа — поездки в Америку. Я отказывался. Майкл вышел на минутку и вернулся с начальником лагеря.

— Мы с самого твоего приезда следим за твоими успехами, Энди, и возлагаем на тебя большие надежды, — начальник лагеря говорил медленно, с достоинством человека, привыкшего к тому, что его слушают и слушаются.

— Я польщён.

— Ты показал самый лучший результат в письменном тесте знаний.

— Это было несложно.

— Если было несложно, тогда вступи в “Карп”.

— Какая связь? In the garden elderberry, in Kiev uncle.

— Энди, после Молетая будет Америка, обещаю. Я напишу о тебе начальнику лос-анджелесской колонии. Сорок дней в солнечной Калифорнии!

— Прямо как Иисус в пустыне: “сорок дней и сорок ночей, а напоследок взалкал”.

— Слушай, ты просто обязан, обязан быть с нами, серьёзно! Это твой шанс. Скажи, тебе здесь не понравилось?

— Очень понравилось. Фильм ‘Ghost’ и бег в мешках я запомню на всю жизнь.

— Тогда почему?

— Не хочу.

— Подпиши хотя бы меморандум.

— Я не буду ничего подписывать, guys, не буду никуда вступать. Cожалею.

— Мы будем очень разочарованы.

— Не будете. Поднимите мою московскую анкету — там я чётко написал, что я еду сюда с целью попрактиковать английский, познакомиться с вашим учением и хорошо провести время. Вы приняли меня, зная мои цели. Я свой заявленный план выполнил и перевыполнил, а ничего большего я не хотел и никогда не обещал вам. Всё честно. Спасибо и прощайте.

— Энди, — начальник лагеря присел на стол передо мной и понизил голос, — а теперь слушай сюда. Майкл, убедись, что дверь плотно закрыта.

Так, будут бить. Ну ясно, добром это не могло кончиться, слишком уж гладко всё шло. Я напрягся и приготовился защищаться. Начальник неспортивный, ему можно просто дать ладонями по обоим ушам, он опешит, а я выиграю три секунды. А Майкл — увалень, его просто оттолкнуть и быстро к двери — она же не заперта на ключ, а просто закрыта. А если не получится, если навалятся? Ну тогда врукопашную. Пусть будет международный скандал, который спровоцирует обмен ядерными ударами и Третью мировую, но я не сдамся.

— Энди, слушай. И расслабься уже. Я принимаю решение отправить тебя в Калифорнию и без Молетая. Смотри на меня. Слушай. Ты. [театральная пауза] Поедешь. В Америку. Сразу. Напрямую. В виде исключения, — он придвинул ко мне карповский формуляр. — Подпиши, и уже в понедельник 19 августа в Москве ты сможешь подавать на загранпаспорт — приглашение для ОВИРа и Посольства США будет ждать тебя уже завтра в московском офисе. Мы сейчас оба, ты и я, подпишем по документу, ты — заявление в “Карп”, а я — факс в наш московский офис для приглашения, прямо при тебе. Забудь про Молетай. Готовься сразу к Калифорнии. Сорок дней. И никому — слышишь? — ни-ко-му не говори о моём решении в отношении тебя. Это исключение из исключений. Короче, вот тебе ручка. Или у тебя своя?

Я встал на полдороги к двери на всякий пожарный.

— Джим, Майк, очень ценю, реально, но не обессудьте. Большое спасибо за всё и всех благ — вам и Движению. Следующий! — это было сказано уже в коридор, уже на свободе.

Расставанье — маленькая смерть

Утро отъезда выдалось мрачным, под стать созданной муновцами тягостной атмосфере похорон. Полными слёз глазами муновцы смотрели на отъезжающих, как на покойников. Мы сели в автобусы с табличками Rīga, в которых не хватало только гроба в середине, а все остальные атрибуты траурного кортежа были.

Напротив полукругом стояли автобусы с табличками “Unification Church Summer Camp 1991 Molėtai Lithuania”, в них сидели те, кого удалось убедить вчера или раньше. В их автобусах пели самые надрывные песни муновского репертуара, в наших же было тихо, как в могиле. Пока муновцы разрывали воздух и ду́ши песней Sunny Side of Life, пара студенток из наших автобусов в слезах бросились к литовским автобусам под шквал аплодисментов и громкие крики радости с той стороны.

Музыкальный спектакль помог поймать две новые души, но на этом психологическое давление на отъезжантов не закончилось. Муновцы выпустили свою самую тяжёлую артиллерию — Тото Кутуньо. Он по-настоящему плакал, переходя из автобуса в автобус, он пел дрожащим голосом свои самые пронзительные песни, он смотрел прямо в глаза отъезжающим, словно пытаясь заглянуть в душу каждого, точнее — каждой. Тото Кутуньо с комком в горле пел I’ll Never Find Another You с нажимом на ‘you’, и из каждого рижского автобуса выбегала одна-другая студентка, под гром аплодисментов перебегая на литовскую сторону.

Затем всё стихло, мы постояли пять минут в гробовом молчании — от давящей тишины, которая тоже была одним из видов психологического оружия, перебежала ещё одна, и воздух взорвался громом аплодисментов. Литовские автобусы включили моторы, не закрывая дверей, при этом их пассажиры испытующе на нас смотрели, а многие муновцы плакали. Сломалась ещё одна душа, снова взрыв радости на той стороне, кто-то крикнул “Аллилуйя!”. Наконец литовские автобусы тронулись, но проехав двадцать метров остановились и снова открыли двери. Однако больше слабонервных не нашлось — в автобусах Rīga остался только непригодный для муновцев человеческий материал.

Литовские автобусы постояли ещё немного и всё-таки уехали. Игра на нервах была окончена. Программа была окончена. Свидание с почти Америкой было окончено. Мы могли спокойно возвращаться домой. В Москве нас ждали родные, друзья и ГКЧП.

— Женева, апрель 2019

  • Related Content by Tag