Египтянин Мухаммад был преподавателем ислама в московской Татарской мечети. Он был настолько религиозен, что даже со своим коллегой Ахмадом он говорил не на диалекте, как все нормальные арабы, а исключительно на “аль-фусха” — литературном языке Корана VII века. Никаких языков, кроме арабского, Мухаммад не знал и знать не желал. Я, 22-летний студент-управленец, подвизался вокруг них исключительно ради языковой практики (переводил им переговоры с квартирным хозяином, писал по-арабски правила пользования бытовой техникой), ведь в 10-миллионном городе на изучаемой мною литературной “фусхе” кроме этих двоих не говорил никто.
Любые разговоры Мухаммад и Ахмад неизменно сводили к духовному. Передача ключей от квартиры, например, сопровождалась ими отсылкой к исламской концепции “ключей сокровенного”. Почти каждая их фраза начиналась с “Wa fi-l-islām” (“А вот в исламе…”). Было очень интересно, необычно и познавательно.
В свободное от преподавания время Мухаммад занимался выбором второй жены, перебирая кандидатуры египтянок и саудовок. Более молодой Ахмад довольствовался одной и тайно завидовал более успешному Мухаммаду.
Мухаммад поставил себе задачу обратить меня к вере.
“Чему тебя учили? Какая у тебя духовная база исторически?” — спрашивал меня Мухаммад. “Марксизм-ленинизм, — честно отвечал я. — В первом классе занял первое место в конкурсе “Что ты знаешь о Ленине”, грамота даже есть. Могу рассказать тебе о нём. Ещё я своё собственное учение придумал, но оно тебе вряд ли понравится”. Мухаммад кривился и объяснял всё происками шайтана.
Беседы и увещевания не помогали, и Мухаммад предложил мне следующее: “Раз ты такой непробиваемый, сам попробуй, один. Соверши фаджр [предрассветную молитву فجر, первую из пяти суннитских]. И ты сам поймёшь, почувствуешь. Тебе откроется! Ты ведь готов, брат, ты просто пока сам не знаешь этого”.
Я сильно сомневался в эффективности его совета применительно к себе, но стало любопытно, и я решил попробовать: отнёсся ответственно и объективно как к полноценному эксперименту. Всё по канону: встал затемно, принял душ, расстелил вместо коврика полотенце в пустой комнате, обратился на юг к Мекке. Тюбетейки не нашлось, нашлась кипа. Прочитал наизусть такбират и “Аль-Фатиху” (♬▶︎ вот так это звучало, только молодым голосом), а дальше пошёл строго по арабскому тексту: ташаххуд, суджуды, салават — я совершил полноценный предрассветный намаз: серьёзно, добросовестно и непредвзято.
Мухаммад просчитался: я не почувствовал вообще ничего, кроме сонливости, опустошённости и какого-то обидного чувства… обокраденности. Никто меня не видел, но мне стало стыдно за самого себя: зачем я обращался в пустоту? К Кому? Как я мог?? Мне никто Оттуда не ответил, и ничего мне не “открылось”. Тишина… Прекрасная в своей естественности и логичности тишина.
Мой эксперимент дал отрицательный результат. Я зафиксировал его и больше никогда не обращался к подобным практикам: духовным, мистическим, эзотерическим, нематериальным и не проверяемым статистикой. Я укрепил свой и так сильнейший иммунитет к псевдоконструктам любого рода. Позднее в жизни не сработали ни медитация, ни мессы, ни йога, ни беседы с верующими и их пастырями, ни сидение в миньяне в брюссельской синагоге — ничего. Сам маэстро Плисс приглашал меня в Еврейском культурном центре к себе в хор учиться на хазана (кантора), но я отказался, сославшись на занятость и приверженность свободомыслию.
Я и до се не могу поверить в искренность людей, верящих в недоказуемое — ну не всерьёз же они верят, в самом деле! Ну нет же! Объясняю их веру простым самовнушением, wishful thinking’ом. И никому не даю оценок — ну… вслух, по крайней мере, не даю — а шо я там на самом деле думаю за это, то это известно только Тому, Кто мне не ответил.
Я могу хоть сейчас пропеть наизусть пару сур с полным азаном муэдзина, грустный “Кадиш” с величественным “Коль нидрей” (как этот господин, тоже лысый) и “Pater noster” c “Ave Maria” — исключительно как всем известный литературный текст — но ответ на мою “молитву” (точнее, отсутствие ответа) будет очевиден. “И зачем мне терять время и терять Себя, обращаясь к Ничему и играя в чужие игры?” — спросил я себя, хмуро сворачивая полотенце.
Светало. Я снял кипу и лёг досыпать. “Хоть помылся”, — удовлетворённо подумал я, проваливаясь в сладкий утренний сон свободного человека.