…или, Право против силы

В очереди на security аэропорта всегда царит напряжение: успею ли на рейс? шо ж такое? почему так медленно? Особенно если это гигантский лондонский Хитроу.

В длинном человеческом змеевике передо мной стоял мужик лет 30-ти в сетчатой майке-алкоголичке и пляжных шлёпанцах. Он держал в руке испанский паспорт и постоянно озирался. Увидел кого-то за пределами очереди и на весь терминал заорал ему по-испански: “Эй, Педро, я здесь! Быстро сюда!”

Спортивный Педро пролез под лентами и радостно воссоединился со своим другом. До сканеров security нам оставалось совсем немного. Педре повезло — он сэкономил полчаса времени и нервов. Continue reading →

Я вышел покурить на свой паркинг: большую частную площадку “Privé” перед навесом с машинами. Заезжает неизвестный “Мерседес”, номера швейцарские прокатные, опускается стекло:

— Эй, амико, говоришь по-итальянски? — спрашивает меня водитель по-итальянски, обращаясь на ты. — Итальянец?

Это так же странно и нелепо, как если бы к тебе обратились бы по-итальянски или по-монгольски на парижской или варшавской улице. Итальянского в Женеве нет от слова “совсем”. Но я не удивился: это был уже седьмой раз, когда во франкоязычной Женеве ко мне обращаются на итальянском на улице — сходу, спонтанно, как само собой разумеющееся. Continue reading →

Деликатное дело

Меня послали занести Альтману чертежи. Он окликнул меня в дверях:

— Постой, пожалуйста. Сядь. Разговор есть.

Озадаченный, сел.

— Слушай, я давно за тобой наблюдаю, читал твою анкету, но главное — я наводил справки. Ты не трепло. Могу я,.. — он внимательно посмотрел на меня, — доверить тебе одно очень, очень деликатное дело?

— Можете, — твёрдо сказал я. — Постараюсь оправдать ваше доверие.

Я знал, о чём он попросит. Я уже пару раз выполнял поручения по покупке и доставке цветов с сопроводительными письмами дамам сердца некоторых начальствующих сотрудников в разные районы города. Я никогда не назвал бы ему имён предыдущих заказчиков и никогда не признал бы самого факта общения с заказчиками в этой плоскости, но Альтман, видимо, знал это от них самих, отсюда и его многозначительная фраза “наводил справки”. Если Иксенко и Игреков сами рассказали ему о своих деликатных поручениях, то это их право, я же не признáю своего участия даже в их присутствии.

Однако, дело оказалось сложнее, чем доставка цветов.

— Ты, вообще, мужик? — задал мне философский вопрос большой начальник. Continue reading →

— Какой ваш рост? — спросила меня продавщица в богом забытом, придорожном шопинг-молле в американской глубинке в штате Виргиния.

Мне нужно было размяться после длинного автомобильного перегона, а тут внезапно подвернулся магазин мужских костюмов посреди бескрайних лесов Нового света. “О, приоденусь по-американски, — подумал я, — как Крёстный отец”.

— 177, — ответил я продавщице.

— Excuse me??

Плохо по-английски говорю что ли? Я повторил:

— One meter seventy-seven, Ma’am. 177 centimeters. Continue reading →

Пахло бечёвкой и сургучом — я сидел на почте, выполняя мамино поручение: оформлял ежегодную подписку. Всё как обычно: “Литературка”, “Советская культура”, “Известия”, толстые журналы — скучно. Я стал листать огромный каталог “Пресса СССР 1988”, который никого не интересовал, и обнаружил в нём целые залежи диковинных изданий. Чего там только не было! Отраслевые, республиканские, на всевозможных языках народов СССР. Вот это Клондайк! Где я раньше был?

Глаза разбегались, хотелось попробовать почти всё. Я выписал себе на пробу “Радянську жiнку” и “Філософську думку” на один месяц, но выделенных мамой денег у меня оставалось мало. Самыми дешёвыми были пионерские газеты (4 коп. в месяц), но мне, девятикласснику, читать их было поздновато. А что если выписать дешёвую пионерскую газету кому-то другому, например, Леониду? Эврика! Continue reading →

В институте я попросился в международную группу: там были ребята с Мадагаскара, из Иордании, Ливана, Вьетнама, Камбоджи, Камеруна. “Почитай нам вслух”, — давясь от хохота, вьетнамцы подсовывали мне вьетнамскую книжку и помирали со смеху, слыша этот кошмар в моём исполнении (там латиница, но я ни полслова не знаю) — моя группа была пёстрым котлом хороших ребят и уготовила мне массу культурных открытий.
СНГ составляло вторую половину группы, в их числе был Рубен, мой друг и подписчик.

Рубен работал в американской multinational и учил испанский для души, а тут такой подарок — живой Карлос из Экваториальной Гвинеи, наш одногруппник и друг, отличный парень. Родными языками Карлоса были испанский и то ли фанг, то ли буби — африканский язык группы банту.

Рубен заваливал Карлоса вопросами про español и скоро перешёл с ним на испанский. Я вполглаза наблюдал за ними, но не участвовал: меня тогда интересовали французский и семитские (и я даже публично “попал под лошадь” на этой почве).

Вскоре Рубену надоело говорить о погоде на испанском, и он попросил Карлоса научить его африканским ругательствам. Мне тоже стало интересно — где ещё такое узнаешь. Continue reading →

Поезд Ленинград–Махачкала был весьма колоритным местом в 1990-м году, если не сказать — шалманом. Пассажиры курили прямо в окно плацкартного вагона, реготали, шумно ели и громко ругались, пытаясь перекричать кассетник с дагестанской музыкой. Люди ехали давно и уже ошалели от дороги.

Я сел в Москве, чтобы выйти на следующей — в Туле. В полукупе-загончике сел рядом с каким-то дидусём, а напротив меня сидели двое парнишек лет 20-ти, один длинный, другой толстый. Мне было 18, и я не был ни длинным, ни толстым, ни дидусём.

Дорога неблизкая. Я достал какой-то плохой американский роман и несвежий номер “The Wall Street Journal” — газеты, которую держал в руках впервые в жизни. Через девять лет чтение этой газеты станет моей ежедневной профессиональной обязанностью, но в 1990-м я смотрел на неё как баран на новые ворота.

Погрузился в чтение под перестук колёс. Роман-то ещё ничего, а деловую газету я понимал плохо. Какие-то equities, leverage, buybacks — что это?? Из ценных бумаг у меня в 1990-м были только талоны на водку. Continue reading →

Я застал своих коллег из соседнего отдела за увлекательным занятием — они придумывали всей конторе индейские имена. И хохотали, как бешеные.

— Всем уже придумали? — спросил я их.

— Нет, только начали. Вот, например, 𝑵., она, по-твоему, кто?

— Не знаю, — растерялся я. — Кто?

— Она — Яркое Перо! — торжественно провозгласила одна.

Верно подмечено: 𝑵. действительно одевалась очень претенциозно и пёстро, за версту видно.

— А на сáмом деле, — продолжила вторая, — 𝑵. — она Хищная Лапа.

Тоже верно подмечено: за бонус родную маму придушит.

— А вот 𝑿., к примеру, — сказала первая, — он Быстрый Олень.

Тоже точно: бегает по офису, как скипидарный. Continue reading →

1986: Начало

Когда мне было 14, мне крупно повезло — я попал на летнюю практику в литовский колхоз. Я вытянул счастливый билет! Мои одноклассники обалдевали у бабушки на даче за бесплатно, а я зарабатывал копеечку в Литве — и полезно, и приятно.

Это называлось ССО: студенческий строительный отряд. Центральная Литва, Аукштайтия, колхоз посреди бескрайних полей. 30 студенток Вильнюсского педагогического института и их командир — студент Шарунас. И внезапно я — малолетний чёрт с горы, оказавшийся среди взрослых литовок.

Едва только на вильнюсской площади отгремел латынью общий для всех отрядов “Gaudeamus”, мы расселись по автобусам, и началось поистине прекрасное: исполнение литовских народных песен студентками. Какая мелодика, какие голоса! Студентки пели где только можно — в автобусе, на привале, просто на веранде после работы. Исключительно литовские народные песни, никакой попсы или песен советских композиторов.

В свой первый день я по-литовски знал только “раз-два-три”, но затем мой лингвистический прогресс принял астрономические формы. Никогда (!) ни до, в Германии, ни после, в Бельгии, я не прогрессировал в языке так, как это было в Литве. Через две недели я понимал значительную часть бытовых разговоров. Через три недели я уже убого, но заговорил. Под конец пятой недели к русскому языку я почти не обращался: то немногое умное, что я имел сказать окружающим, я говорил на примитивном, но литовском. Continue reading →