Скульптор и его Муза

Деликатное дело

Меня послали занести Альтману чертежи. Он окликнул меня в дверях:

— Постой, пожалуйста. Сядь. Разговор есть.

Озадаченный, сел.

— Слушай, я давно за тобой наблюдаю, читал твою анкету, но главное — я наводил справки. Ты не трепло. Могу я,.. — он внимательно посмотрел на меня, — доверить тебе одно очень, очень деликатное дело?

— Можете, — твёрдо сказал я. — Постараюсь оправдать ваше доверие.

Я знал, о чём он попросит. Я уже пару раз выполнял поручения по покупке и доставке цветов с сопроводительными письмами дамам сердца некоторых начальствующих сотрудников в разные районы города. Я никогда не назвал бы ему имён предыдущих заказчиков и никогда не признал бы самого факта общения с заказчиками в этой плоскости, но Альтман, видимо, знал это от них самих, отсюда и его многозначительная фраза “наводил справки”. Если Иксенко и Игреков сами рассказали ему о своих деликатных поручениях, то это их право, я же не признáю своего участия даже в их присутствии.

Однако, дело оказалось сложнее, чем доставка цветов.

— Ты, вообще, мужик? — задал мне философский вопрос большой начальник.

— Да вроде, да, — растерялся я.

— И я тоже мужик, и именно поэтому я с тобой сейчас разговариваю. Не как большой начальник с грузчиком или кто ты там по трудовой, а как мужчина с мужчиной. На равных. Ни с кем не говорю, а с тобой говорю. Так могу я продолжать или ты предпочитаешь уйти и грузить свои чёртовы коробки?

— Предпочитаю остаться, — уверенно сказал я. — Можете говорить, Агапий Аморович. Помочь не обещаю, а постараться помочь — обещаю.

Мне Альтман был симпатичен: интеллигентный, культурный человек.

— Спасибо. Ты это… как бы тебе сказать? — Альтман смутился и даже отвернулся. — Ну, короче, ты знаешь Лауру Петрáркову из Трёхсотого отдела? — выпалил он, едва ли не зажмурившись.

— Знаю, конечно, иногда с ней сталкиваюсь. Но она на другом этаже сидит, я плохо с ней знаком. Так, привет-привет, не больше. В пинг-понг с ней сыграл, на своей гидравлической тележке её прокатил, напевая “Едут новосёлы”, вот и всё.

— То есть, ты с ней на одной волне? — то ли обрадовался, то ли встревожился Альтман.

— Да бог с вами, Агапий Аморович, какой “волне”: ей лет 25, наверное, а мне, на минуточку, 18 только вчера исполнилось. Я для неё муравей.

— Ты, может, и муравей, — грустно заметил Альтман, глядя в окно, а не на меня,— а я вообще гренландский кит. Мне знаешь сколько? 53!

— Все там будем, — философски заметил я.

И, что характерно, не ошибся.

— Ну вот, — борясь со стеснением, продолжил Альтман, — понимаешь… нравится она мне! Очень!

— Немудрено, — согласился я, — красивая женщина.

Как выглядела Лаура? Высокая? Невысокая? Смуглая южанка? Белокожая северянка? Классическая ли блондинка, как девушка из “Bella“? Умопомрачительная ли брюнетка ли из “Despacito“? Тёмная и томная ли шатенка из “Si No Vuelves“? Не могу намекнуть, дабы не выдать её личность. Скажу лишь, что уровень примерно сопоставимый со всеми этими героинями вместе взятыми. Губа у Альтмана была не дура, метил он очень высоко.

— Кто-то вьётся вокруг неё? — с тревогой в голосе спросил Альтман.

Я удивился его неосведомлённости:

— Да пол-института! Мужская его часть в подавляющем большинстве.

— Кто именно? — взъерошился Альтман. — Водородов? Кислородов? Псевдонимов? Кто?

— Да все почти. Возьмите в кадрах список сотрудников мужчин, и 90% окажутся в числе потенциально заинтересованных. Но, как поётся в известной песне, она “всё с каким-то презреньем глядит на парней”. Холод в её глазах вы, возможно, и сами заметили.

— Я сталкивался с ней мельком несколько раз, — сказал Альтман, — действительно, как ты говоришь. Выше всех, как будто.

Альтман помолчал, глядя в окно. Повернулся ко мне и продолжил не без труда:

— Ты понимаешь, я ищу подходы к ней и не нахожу. Никак не нахожу! Я никак с ней по работе не связан, поводов нет. Между нами пропасть и два начальника. В лоб — невозможно. Остаётся только действовать опосредованно.

— И поэтому вы пригласили меня? — закончил я его мысль.

— Да! — обрадовался моей примитивной проницательности Альтман. — Можешь мне помочь?

— С удовольствием. Но как?

— Придумаем! — воодушевился Альтман. — Я в долгу не останусь. У меня есть ящик коньяка армянского. Буду давать тебе бутылку за каждый кусочек информации о… Лауре.

Было видно, как Альтман волновался, произнося дорогое ему имя, и именно это тронуло меня больше всего.

Я отказался от “тридцати сребреников”:

— Не надо, спасибо, я не пью. Я помогу вам бескорыстно.

— Нет уж, друг мой, на такое уже я не согласен, — возразил Альтман. — Если ты помогаешь мне, то я должен помочь тебе. Я не хочу быть твоим должником! Или я тоже делаю что-то хорошее тебе, или мы заканчиваем этот разговор и забываем, что он состоялся.

Мне хотелось помочь Альтману. Иксенко и Игрекову я помогал бескорыстно, и Альтману помогу бескорыстно, а то, что он не хочет чувствовать себя должником, это вполне понятно.

— Прими, пожалуйста, и от меня что-нибудь. Что ты хочешь? Говори! Всё сделаю! — в этой решительности Альтмана звучала не приязнь ко мне, а искреннее чувство к Лауре, и это снова меня растрогало до невозможности. — Я ведь не последний человек в нашем институте…

— Конечно, не последний, потому что это место занято — последний я. Замыкающий, “расчёт окончен”. Но если вы так настаиваете на паритете, тогда я вас попрошу о гораздо более ценном — о свободе. Вы ведь большой начальник, вы смогли бы мне иногда выписывать отгулы? Мне они очень нужны. Я не выдерживаю полного рабочего дня в нашей организации. Я после работы учусь на вечернем, и мне катастрофически не хватает времени на самого себя и на свою жизнь.

— Да хоть каждый день! — большой начальник обрадовался, что “Арарат” останется при нём. — Только это будут не отгулы, а местные командировки, липовые. Говори, когда, и по первому твоему требованию! Могу “послать” тебя в Боровск на неделю, а сам делай тут, что хочешь. “Для меня невозможного мало”.

Так и вышло: Альтман через разных начальников ловко закрывал липовыми “местными командировками” дни моего предполагаемого выезда в колхоз “на картошку”. Пока мои коллеги инженеры мокли на грядках, я жил полной жизнью в чистоте и городском комфорте. И в липовом “Боровске” я, по бумагам, провёл несколько дней, не подозревая, где этот город находится.

— Как конкретно вы хотите, чтобы я помог вам? — спросил я своего нового заказчика, подумав, что это снова будут цветы и письма.

— Для начала разведай обстановку. Почему она до сих пор не замужем? С кем она живёт, есть ли у неё кто?

— Так и спросить: “С кем ты живёшь?” — опешил я. — Она огреет меня тубусом.

— Не так, конечно, — отступил Альтман. — Деликатно, осторожно. Сблизься с ней, но до определённых пределов, конечно, сблизься.

Глаза Альтмана вспыхнули, и я понял что шутки с ним плохи, да и не собирался я шутить с ним. Ха, смешно даже! Скажет тоже!

Мне эта идея с доносительством резко не понравилась:

— Знаете, Агапий Аморович, вы можете меня уволить, но мне кажется, что это как-то нехорошо: выведывать, наушничать. Если она когда-то мне что-то личное и доверит (что маловероятно), то я никогда не смогу это передать никому. Это мой базовый принцип хранения чужих тайн, исключений никому не делаю. Подобные вещи вы должны будете узнать у неё сами из первых уст.

На слове “уст” Альтман заметно разволновался.

— Послушайте, Агапий Аморович, — продолжил я, — у меня есть идея получше и покорректнее. Я могу вам вот как помочь: я могу создать вам, как сейчас стали говорить, “рекламу”. Создать вам позитивный, как сейчас говорят, “имидж”.

Слова “image maker” ещё не знали ни Альтман, ни я.

— Как это? — не понял он.

— Ну, я могу упоминать ей вас, цитировать, как-то направить на вас прожектор, высветить им вас из восьмисот сотрудников нашего института, половина из которых мужчины. Вы человек видный, но надо сделать вас ещё и заметным. Это, возможно, разожжёт в ней интерес к вам как к личности, а дальше уж вы сами.

— Ты знаешь, ты прав: моя первоначальная идея разведки была по меньшей мере некорректной. Твоя лучше. Значит, прожектор! Отличный план! Договорились! — Альтман выглядел воодушевлённым и счастливым.

Отчего же не помочь хорошему человеку? Мне несложно.

Первый блин

В столовке скверно пахло, но голод гнал нас к калориям.

Лаура сидела за столом одна, ела почки под соусом — популярное блюдо в голодных советских НИИ. Странно, что к ней не успел подсесть какой-нибудь Водородов — обычно она никогда не сидела в одиночестве.

— Привет от старых штиблет, — сказал я ей. — Можно мне сесть за твой стол?

Лаура махнула рукой, я сел напротив и попытался завязать беседу:

— Как твои почки? Вкусны?

— Так же невкусны, как и твои сейчас будут, — ответила Лаура, кивнув на мою тарелку с аналогичным блюдом.

Я поднял стакан с компотом:

— Ну, как говорит Агапий Аморович, “вздрогнули”!

— Ты что, бухаешь с Альтманом? — удивилась Лаура, чокаясь со мной.

Не спугнуть бы её на первом же подходе!

— Нет, что ты! Я ему продуктовый заказ на известной тебе тележке привёз, он меня угостил тёплой “Пепси-колой” из личной коллекции. Поговорили, посмеялись.

— Он что, смеяться умеет?

— Ещё как! Анекдоты рассказывает.

— Ловко ты устроился, — съязвила Лаура, — без году неделя у нас и уже анекдоты с начальством травишь, “Пепси-колу” пьёшь в высоких кабинетах. Не то, что я — сижу за кульманом не разгибаясь.

— Знаешь, Лар, инженером быть гораздо лучше, чем грузчиком подай-принеси.

— Я младший инженер, — уточнила Лаура.

— А младшим быть ещё лучше! Как говорит Агапий Аморович, “пока молод, не страшен ни жар, ни холод”.

Ничего подобного он, конечно, не говорил.

— Прям мудрец, твой новый друг, — зевнула Лаура, не оценив красноречия моего протеже.

Это было единственное, что она сказала о моём клиенте. Но лиха беда начало.

Агитация

Визит политика Травкина в наш институт я тоже постарался обернуть в пользу Альтмана:

— Травкин приезжает. Он реформатор, либерал, его по телеку показывают. Придите к Лауре в отдел, соберите людей, расскажите о важности мероприятия — вы же член парткома института.

— Травкин вышел из КПСС, — буркнул Альтман.

Тем не менее Альтман послушал совета, посетил несколько отделов для отвода глаз, задержавшись в Лаурином.

— Ну что, как прошла ваша агитация? — спросил я его.

— Плохо. Вопросов она не задавала, на меня не смотрела, стояла в сторонке и всю дорогу болтала и хихикала с подружкой.

— Хорошо, что не с дружком, — утешил я незадачливого агитатора.

— Тоже верно, — вздохнул Альтман.

 “Картошка” не плодоносит

Выезд “на картошку” был адом, я всего лишь раз не сумел от неё откосить, потому что Альтман был в командировке и не смог меня отмазать. Ползать в грязи, выколупывая овощи, без еды, без питья, без доброго слова… Наградой от колхоза было право забрать с собой столько овощей, сколько унесёшь, но сумки были запрещены. Мои коллеги стали рассовывать грязные овощи по карманам. Я снял с себя ветровку, завязал со всех сторон, набил её брюквой и свёклой, застегнул — получился “человек”, которого я взвалил на плечи. Колхозники скрипели зубами, но сделать ничего не могли — ветровка не сумка: dura lex sed lex.

На “картошку”? Нет, никогда больше!

В автобусе я сел рядом с Лаурой, которую тоже отрядили на “картошку” от её отдела. Она выглядела элегантной даже в своих колхозных обносках и грязных резиновых сапогах. Углеродов не успел занять место рядом с ней и с ненавистью смотрел на меня всю дорогу.

Я рассказал Лауре, как в школе меня выкинули в окно, как мы другу Мóтору разорвали школьную форму, как я играл алкоголика в школьном театре: отца невесты в “Свадьбе” Зощенко.
Я “по секрету” признался ей, что я троюродный брат Майкла Джексона и спросил её, попытавшись скосить глаза: “What is your name?”
По второму “секрету” я сообщил Лауре, что я заканчиваю докторскую диссертацию на тему “Орешник как архитектурная квинтэссенция брежневского рококо”.
Взял в руки свёклу и брюкву, изобразил их диалог и последующую драку.
“Сыграл” ей на воображаемой гитаре, потом на “флейте”, потом на “баяне” и “тромбоне”.
Из кривого огурца я сделал себе улыбку, а из репы нос.
Я думал, как бы ввернуть во всё это Альтмана, но не додумался. Лаура рассказала мне пару историй из своей недавней институтской жизни, про подруг Таню и Маню. За клоунадой, смехом и непринуждённой беседой до родимого Орешника мы доехали за секунду.

Шли месяцы

“Рекламу” Альтману я делал в меру сил, только его пассия ни малейшим образом ею не прониклась. Её больше заинтересовал мой рассказ в столовке, как я год назад публично лёг перед школой в лужу за три рубля.

Я стал часто захаживать к Альтману: рассказать о своих маркетинговых неуспехах на его сердечном фронте и просто поболтать. Мы начали общаться с Лауры, но сейчас она уже стала одной из многих тем, потому что мы говорили о самых разных вещах. Общаться с умным человеком было интересно, и эта странная дружба “гренландского кита” с “муравьём” крепла с каждым разом. Мы сидели в его кабинете, гоняли чаи в рабочее время и говорили “за жизнь”.

— Ты осуждаешь меня? — неожиданно спросил Альтман.

— Господь с вами, Агапий Аморович, — опешил я. — За что? Вы прежде всего живой человек, мужчина, и лишь затем член партии и большой начальник.

— Но вот со стороны, скажи честно, только честно, я смешон? На кого я похож? На дона Паскуале? На дона Кихота?

— Нет, не на них. Я бы сказал, если позволите… скорее, на Пигмалиона. Ведь вы её совсем не знаете, она для вас недостижимый идеал, а не реальная женщина.

— Хм-м-м, — усмехнулся Альтман, — любопытное сравнение… Только вот Галатея об этом не знает.

— А Галатея и не должна знать, “она же памятник”. Тут, как мы помним, должна вмешаться Афродита, но поскольку её не наблюдается, её роль, получается, выполняю я — Афродит.

Мой собеседник помолчал и вдруг резко выступил “адвокатом дьявола” по отношению к самому себе:

— У меня ведь взрослые дети, и я женат.

— Доктор Живаго тоже был женат. Нобелевская премия, между прочим, дана за эту историю. Живаго и миллиарды других — не вы первый, не вы последний. Это ваша жизнь и ваше право прожить её так, как вы сами решите. Не мне вас судить.

— Соображаешь, хоть и молодой, — погрузившись в свои мысли, задумчиво сказал Альтман.

Гладко было на бумаге…

— Слушайте, Агапий Аморович, у меня супер-идея! — вместо здрасте воскликнул я прямо с порога его кабинета. — Это может сработать!

— Выкладывай! — Альтман тут же отложил все дела.

— Точнее, идей не одна, а аж две. Вы же знаете, что нам в отдел привезли новенький IBM PC AT 386?

Альтман удовлетворённо кивнул, словно бы он сам изобрёл его.

— Во-о-т! Компьютер установили месяц назад в комнате у архитекторов и всем запретили к нему приближаться на три метра. Я вызвался освоить его, Новичихин разрешил, но с условием, что я научусь сам и научу других. Там AutoCAD — программа для проектирования. Я всего месяц, как впервые увидел компьютер, но кое-чему уже научился. Мне помогает Лернер из Сотого отдела, тот вообще уже все свои чертежи только на плоттере и печатает.

Альтман снова самодовольно кивнул, словно бы он сам обучил Лернера:

— И?

— Я провёл первое занятие для немногочисленных заинтересованных, но выявилась масса проблем: кто-то водит мышкой с нажимом, как утюгом, кто-то пытается разговаривать с компьютером, кто-то не может взять в толк, что такое файл, директория, расширение, не говоря уже за MS-DOS, кто-то вообще плюёт и уходит. Но главная проблема в том, что люди не знают английского, а там только английский в документации и интерфейсе.

— Как это связано с нашим делом? — Альтман не понял ни хода моей мысли, ни слова “интерфейс”. Он называл компьютер “ЭВМ”.

— Напрямую связано! Новичихин дал мне второе поручение — обучить коллег английскому. Я буду вести два занятия — компьютер и English для всех отделов института, в том числе и Лауриного. Желающих мало, даже молодых, но вы можете своей властью обязать начальников откомандировать молодёжь на мои курсы, в том числе и Лауру. И вы тоже придёте — вроде как партийный контроль и жажда новых знаний, в ногу со временем — на дворе же 1990-й год! Сядете с Лаурой за одну парту и — вуаля, лучшего повода вам не найти! Фильм “Большая перемена” смотрели?

— Ловко ты придумал, Нестор Петрович! — рассмеялся Альтман. — Ладно, буду Леоновым.

Я набрался наглости и стал его инструктировать:

— Дайте разнарядку начальникам отделов. Проследите, чтобы Лаурин начальник Псевдонимов включил её в обе группы и приходите сами! Первое занятие в среду. Так, и ещё: возьмите прямо сейчас в нашей библиотеке справочник по английской грамматике, красненький такой, а то вас кто-то опередит.

— Проследить за списками не смогу, — огорчился Альтман. — Если я выкажу свой интерес к Лауриному участию, я же выдам себя с головой.

— Верно. Но Псевдонимов обязательно включит Лауру: она же молодая, перспективная, только два года после института. Я со своей стороны разрекламирую ей свои курсы, и она точно заинтересуется, она же умная и любознательная.

Альтман не спорил с моей оценкой его возлюбленной.

— А если я опозорюсь перед ней на занятии? — забеспокоился Альтман. — Я в школе французский учил.

— Pas de problème, Monsieur, я буду вам заранее давать тему занятия, вы с моей помощью подготовитесь и произведёте на Лауру прекрасное впечатление на уроке. Первой темой будет Present Indefinite, готовьтесь. Этот страшный секрет знаете только вы.

— Что это? — настороженно спросил Альтман.

— Какая разница? Самое главное: я своей властью учителя разобью класс на пары, и угадайте — кого я назначу в пару вам? А, Агапий Аморович, угадайте, кого? У вас одного будет список моих вопросов, и вы первый будете тянуть руку. Конечно, я спрошу именно вас. Вопросы и ответы отработаем с вами заранее.

— Ох, — вздохнул Альтман, — “занёс ты меня на эти галеры”!

— “Заметьте, не я это предложил”.

Мы рассмеялись, как старые приятели.

… да забыли про овраги

Я ехал утром с Лаурой в лифте и разрекламировал ей свои курсы.

— Ты что, в лекторы записался, мистер Кобзар? — подколола она меня. — В спецшколе что ли учился?

— “Спец” — ты имеешь в виду: в школе дураков? Нет, я учился в обычной ореховской районке, вон, за жёлтым универмагом триста метров. Это лучшая школа в мире и самое весёлое место за земле.

— Не скромничай. Не у каждого брат — носитель языка.

— ???

— Ну, Майкл. Джексон. Брат твой троюродный.

Надо же — помнит! Я сам забыл в тогдашнюю же секунду.

На мой второй урок информатики и на первый урок инглиша пришло немало народу, согнанного начальниками со всего института по приказу Альтмана. Моя демонстрация древовидной структуры файлов в MS-DOS’e мало кого впечатлила.

На инглиш пришёл и мой сообщник, он старательно выговаривал: “My name is Agapy Altman, I am fifty-three”.

Лаура не пришла. Она просила Псевдонимова откомандировать её на эти занятия, но тот, считая это привилегией для ветеранов отдела, отправил ко мне учиться пенсионеров Капитолину Евлампьевну и Геворга Саргисовича — заслуженных строителей СССР, при грамотах и благодарностях. Оба уснули сразу же.

— Как думаете, почему Псевдонимов не отправил Лауру? — спросил я позже Альтмана. — Она же самая перспективная, динамичная и молодая?

— Козёл потому что этот Псевдонимов, — процедил он. — Убью его когда-нибудь.

В тот же день на полке институтской библиотеки снова появился красненький английский справочник. На мои занятия Альтман больше не приходил.

Спасти самое дорогое

Я сидел за компьютером, и вдруг текст поплыл у меня перед глазами.

“Ну вот, доигрался”, — с ужасом подумал я.

В чьём-то стакане сама по себе звякнула ложка. Кто-то взвизгнул.

— Полундра! — заорал архитектор Радин. — Землетрясение! Спасайся кто может!

Архитекторы вскочили со своих мест и кинулись вон из комнаты. Кошмар Спитака был свеж в памяти у всех.

Лифта было не дождаться, и сотни сотрудников ломанулись вниз по лестнице. Паники не было: табун молча бежал спасаться от землетрясения, ощущавшегося на непрестижных высоких этажах, где сидели и я, и Лаура.

Все стремились вниз, а навстречу толпе бежал, вглядываясь в лица бегущих, один человек. Это был Альтман.

— Агапий Аморович, выход внизу! — крикнул я ему, не сбавляя шага.

— Угу, — буркнул Альтман, продолжая свой бег вверх по лестнице против потока.

Я понял, куда он бежал, точнее — к кому. И зауважал его за это.

799 человек спасали свою шкуру, и только один Альтман бежал навстречу амплитуде сейсмических колебаний, забыв о себе ради той, о которой он подумал. Болтать-то каждый горазд, но что сделаешь ты в момент смертельной, возможно, опасности? Кто же знал, что потрясёт совсем чуть-чуть, но на “Титанике” ведь тоже никто не воспринял айсберг всерьёз. В экстремальные моменты каждый показывает своё истинное лицо, а стальное в своей решимости лицо Альтмана на этой лестнице я помню до сих пор.

Весь институт вывалил на улицу. Подземные толчки прекратились едва начавшись. Опасность, похоже, миновала.

— Давайте отойдём подальше, — предложил я окружавшим меня случайным коллегам, — а то наша 12-этажная бандура щас ка-э-э-к опрокинется на нас, как спичечный коробок! Ещё и Ильичём прихлопнет: “Здrавствуйте, товаrищи инженеrы!”

Крышу нашего НИИ венчала железная голова Ленина в профиль.

— Ты что, вообще принципов строительства не понимаешь? — с издевательской улыбочкой процедил ещё злящийся на меня за “картошку” Углеродов. — Здание при землетрясении складывается вниз, оседает. Вектор гравитации направлен к центру Земли, а не к тебе. Прочти хотя бы одну книгу по сопромату, тебе станет легче.

Я огляделся. Отделы перемешались, все живо обсуждали пережитое. Лаура стояла вдалеке в кругу подруг — видимо, она выбежала в числе первых.

Взмыленный Альтман вышел из здания в числе последних. Огляделся, словно ища кого-то, увидел Лауру, но подойти к ней, занятой беседой, не решился. Стоял один.

“Арарат” прорывает клапан в котле

В пятничный вечер народ стремительно рванул на дачи, институт опустел. Я прогулял свои вечерние занятия, засиделся допоздна за IBM-ЭВМ, играя с Лернером в F-19, выключил компьютер и решил зайти к Альтману, мало ли, вдруг он ещё не ушёл? Он был на месте в поздний час, расположился с документами и слушал радио. Домой он, видимо, совсем не торопился.

— Вы не на даче? — удивился я.

— Да нет, — махнул рукой Альтман, — не езжу я больше на дачу, не хочу. У тебя есть новости?

— Шо-то не очень. Знаете, эта стратегия рекламирования не работает, как я понял. Прожектору мешает туман неопределённости. Я ей про вас уже всё рассказал, придумал кучу ваших цитат, развил ваш образ, но воз и ныне там. Не скажу, что я умываю руки, но констатирую: вам нужно напрямую общаться с Лаурой, а не через меня.

— Я бы рад! Но как, как начать??

— Да хотя бы столовка! Это отличный вариант, спонтанность гарантирована. Вы с подносом, ищете место, куда бы притулиться, а тут она одна скучает, гоняет по тарелке щи. Простите: помешивает свой супчик. И вы подсаживаетесь к ней. Всё абсолютно чисто: коллеги разговаривают о работе. Обнаружите какие-то общие темы, зацепитесь за что-нибудь, вот вам и “великий почин”, как писал великий Ленин.

— Я обедаю в зале для руководства, — заметил Альтман.

— Поменяйте привычки, спуститесь с небес на землю, потому что на этой земле — она. И плюс ко всему коллектив оценит ваш демократизм. А вообще, самое лучшее — это дискотека. Легитимный повод пригласить её на медленный танец: “Midnight Lady”! “Lady in Red”! Обязательно должна быть “Still Loving You”, а “Dance Me to the End of Love” это вообще на разрыв аорты! Но, к сожалению, в нашем институте дискотек вы не устраиваете, а зря. Устройте, Агапий Аморович, что вам стоит? Я первый приду. У нас в школе дискотека была смыслом жизни, я ни одной не пропустил, ходил танцевать даже со сломанной шеей в железном ошейнике — считай, калекой.

— “И успешно”?

— “Бестактный вопрос”.

Мы рассмеялись, удачно воспроизведя знаменитый диалог.

— Я танцевать не умею, — сконфузился Альтман.

— А я умею? Тоже прости господи. Это же не конкурс аргентинского танго, и смысл не в хореографических выкрутасах. Все мы неловко топчемся под зеркальным шаром, но смысл в том, что её рука у вас на плече, а ваша — на её талии.

Альтман представил себе эту картину и зарделся. Я этим в очередной раз проникся.

— Пинг-понг! — осенило меня. — У нас на этаже стол, она часто приходит играть. Я могу вас предупредить, когда она выйдет играть, а вы как бы невзначай появитесь на нашем этаже, попроситесь поучаствовать. Спорт сближает.

Слова “teambuilding” ещё не знали ни Альтман, ни я.

— Ну, мне как-то не по статусу в игры играть, — промямлил Альтман.

Я обозлился:

— Мне не говорите, а ответьте сами себе, вам что важнее: статус или Она?

Альтман промолчал. Внутри него росло напряжение — я разбередил его мысли. Он достал из шкафа бутылку початого уже “Арарата”, предложил мне. Я настоял на максимум одном глотке на донышке pro forma, а он налил себе полный бокал и осушил его залпом, не поморщившись и не закусив.

“Ты что, бухаешь с Альтманом?” — я вспомнил Лаурины слова. Выходит, теперь технически да. Как в воду глядела.

— Закуски нет, — извинился Альтман.

Культурный человек!

Я продолжил непрошеную проповедь:

— Времена статусов прошли, Агапий Аморович. В СССР Перестройка, демократизация. Ближе к живому делу, к трудовым массам — таково веление времени, такова звонкая поступь эпохи! И вообще, Агапий Аморович, раз уж мы формально выпиваем, хотя бы и символически с моей стороны, вы позволите мне высказаться прямо? Я же и зашёл к вам, чтобы подвести промежуточные итоги моей деятельности. Сказать всё, что я реально думаю после моих усилий “рекламировать” вас и направлять на вас “прожектор”? Вы же сами сказали: “как мужчина с мужчиной”, нет? После этого можете уволить меня — работу грузчика я везде найду.

— Не уволю, не боись, — пообещал хмелеющий Альтман. — И спасибо тебе, что ты зашёл! Говори! Пожалуйста, прошу! Для меня это очень важно!

— Скажу тогда. Меняйтесь, Агапий Аморович! Не костенейте. Я предлагаю вам один за другим рабочие варианты, но вы все их отвергаете: это “не могу”, это “не умею”, это “не по статусу”. Простите мне мою прямоту, но с таким подходом путь у вас один — сидеть в вашем кабинете до пенсии. Получите очередную медаль от Госстроя и на этом всё, finita la commedia. Я глубоко уважаю вас и ваш статус, но никто не принесёт на руках Лауру к вам в кабинет, это сможете сделать только вы сами!

— Да, ты прав… Ты прав, чёрт тебя побери!

Он налил себе ещё коньяку. Чокнулись. Я отказался от добавки — у меня ещё была вторая половина глотка.

Альтман внимательно посмотрел на меня:

— А мне нравится твоя прямота. Ты знаешь… ты ведь единственный, кто в курсе, с кем я могу говорить о… Ней. А говорить я хочу только о ней.

— А ваши друзья?

— В институте никто не знает. А мои друзья не знают её, не смогут понять “почему я весёлый такой”.

Не будешь же сидеть, как упырь, надо же как-то участвовать в разговоре. И я совершил большую ошибку, задав ему вопрос, чем плеснул масла в его огонь:

— А вы, Агапий Аморович, когда-нибудь экстраполировали, думали о том, что у вас с Лаурой будет дальше, сработай моя “реклама” и ваши последующие усилия? Напоминаю, что вы обещали не увольнять меня!

Ошибка была в том, что нельзя трезвому дискутировать с поддатым, тем более на такие тонкие темы! Любое поддержание дискуссии сработает в такой ситуации, как ящик Пандоры, но жизненного опыта у меня тогда было мало, и я вынужденно оказался вовлечённым в последующий страстный монолог своего визави.

Альтман воспламенился. Ему заметно польстило, что я поставил их с Лаурой в один ряд с местоимением “вас”.

Его смущение первого дня прошло бесследно. Пошла прямая откровенность:

— Ха! Что, ты думаешь, что я не думал об этом? Что, ты думаешь, что я влюблённый идиот? Думал я! Всё время только об этом и думаю! Предположим, я нахожу к ней подход, с твоей помощью или сам. Мы, предположим, сближаемся, и она, допустим, отвечает мне взаимностью. Я ведь захочу быть с ней всё время — скрыть её я не смогу и не захочу. Дома у меня скандал и невыносимость. Из нашего института меня, скорее всего, попросят по линии “морального облика”. Из партии могут исключить. Потом — развод, суд, слёзы, упрёки, ненависть ко мне и навязанное мне чувство вины за всё на свете. Мы разменяемся, я перееду в район типа этого твоего чёртового Орешника с бытом, как у Афони — и это в лучшем случае. Мои взрослые дети — они старше её — они перестанут общаться со мной, они не простят мне “предательства” по отношению к маме.

Мой “собутыльник” снова хряпнул в одно лицо и продолжил:

— У меня немало друзей, уже прошедших по этому кисло-сладкому пути, и я знаю, по их опыту, что за мной навсегда закрепятся несмываемые клейма “папа ушёл” и “папа бросил маму”, хотя мы все взрослые люди с правом выбора. Таков у нас менталитет, мне от этого никогда не отмыться, даже в день моих похорон. Дети не примут мысли, что папа тоже человек, что он в жизни не только папа с коляской, а что он тоже живой, что он тоже имеет право быть счастливым, как и любой другой человек! Связь с детьми я потеряю, даже если их мама поведёт себя достойно и мудро. Я буду работать простым инженером за три копейки и сидеть в твоём чёртовом Орешнике на продавленном диване с моей проданной дачи. Вот, что меня ждёт!

— Да, Агапий Аморович, — выдавил я, ошарашенный этим потоком откровенности, — вы теряете очень многое. Но сидеть на нём вы будете не один.

Зачем я поддерживаю эту дискуссию? И зачем он обижает Орешник? Хороший наш район, звонкий.

У Альтмана, казалось, шёл дым из ноздрей. Он жадно отпил прямо из бутылки, зная, что я на неё не претендую. И закричал, стремительно хмелеющий:

— Многое? Да! Но, как ты говоришь — не один!! И пусть весь мир идёт к чёрту! Я всю жизнь что-то планировал, рассчитывал, соотносил, сверялся со всеми, жил в угоду другим и равнялся на них, а вот сейчас я просто хочу быть счастливым!

— Справедливо, — спокойно сказал я, трезвый и начинающий утомляться от накала дискуссии.

Альтману оставался глоток до донышка бутылки:

— Я отвечу тебе! — воскликнул Альтман, хотя я у него ничего не спрашивал. — Для моего счастья нужно только, чтобы Лаура полюбила меня в ответ.

Он больше не стеснялся произносить её имя. Это добрый знак, человек раскрепощается. Хотя, пожалуй, уже и раскрепостился донельзя.

— Разумеется, — согласился я.

Мне бы действительно хотелось, чтобы так сложилось. Вон, мужик как страдает. Ведь если она его не любит, то он прав — какой смысл во всей этой конструкции, когда электрическая цепь не замкнулась? Один любит, другой нет — это красивая история, но это история на месяц, много — два. А если любят оба, то это совсем другой коленкор и совсем другое измерение.

Альтман опрокинул остатки “Арарата” без закуси и тостов. Мощный мужик!

Он откупорил себе второй коньяк и пояснил:

— Ты рассуждаешь здраво, задуматься об эстрактопляции, экстрапколяции, тьфу! экс-тра-по-ля-ци-и нужно. Но послушай… Хоть ты и слушаешь, но ты не сможешь меня понять в силу твоего смешного возраста. Мне 53, тебе 18! Ты просто не в состоянии почувствовать то, что чувствует 53-летний! Пойми же ты, зелёный ты огурец, что всё в моей жизни уже было: учёба, карьера, самопожертвование ради других, стройки социализма, рождение и воспитание детей; и премии, и звания, и почести — всё это было и есть. Все мне твердят: “Надо! Давай! Надо! Давай!”, я и даю, как робот.

Он снова плеснул себе. Продолжил мысль:

— Я даю, мне все завидуют (“Какая жизнь! Как у Христа за пазухой!”), а я оборачиваюсь назад (это, кстати, очень страшно — оборачиваться назад, никогда так не делай!) и понимаю, что не было у меня в жизни главного! Не было у меня в жизни одного — любви! Любви у меня не было!! Ни от меня любви не было, ни ко мне! Никогда! Пустая жизнь за плечами у меня, выхолощенная! Ритуалов было много, тостов, здравиц и годовщин свадьбы было много, а чувств — никаких! А я вот, понимаешь ли, хочу любить, и я хочу, чтобы любили меня — притом чтобы объект и субъект совпадали! Хочу! — понимаешь ты это, чёрт ты восемнадцатилетний?

Он хмелел на глазах, но не терял нити своей выстраданной и пронзительной мысли.

— То есть, вы понимаете последствия и вы реально готовы пройти описанный вами путь? — осторожно спросил я, сам себя втягивая вопросами в не нужную мне дискуссию.

— Готов! — твёрдо заявил пьянеющий Альтман. — Да, я женат. И что мне теперь — удавиться? Да, была у меня когда-то некая симпатия к однокурснице при царе Горохе, да. У кого не было симпатии в студенческие годы, скажи? Кто не увлекался той или этой, назови? Люди должны встречаться, расходиться, ошибаться, очаровываться и разочаровываться, искать должны, сравнивать. Я этого раннебрачного периода уже и не помню, а если вспоминаю про те далёкие хрущёвские времена, то вздрагиваю — неужели это был я, Агапий Альтман?! Но правила ж у нас такие, кондовые: проявил малейший интерес — женись, а то тётя из Житомира не одобрит ваших походов в кино без штампа из ЗАГСа.

Взволнованный Альтман снова налил себе.

— У вас там, вы говорили, целый ящик? — спросил я. — Вы бы поосторожнее.

— Да нет там уже почти ничего, — махнул рукой хозяин кабинета, — и кому нужна эта моя осторожность или неосторожность, кого я послушаю? Вот если бы Лаура сказала бы мне, то я прямо при ней раз и навсегда вылил бы весь этот “Арарат” в раковину и не притронулся бы никогда в жизни. А так — мне всё равно. Плеснуть тебе? Семизвёздочный!

— Нет, спасибо, у меня ещё плещется.

Альтман пьянел, но азимута не терял:

— Вот я и женился в юном возрасте, в тисках условностей и “правил”, не осознавая, что я делаю, под чем подписываюсь. Всё было “правильно”, как у людей, бог ты мой: “Горько!”, одолженный другом костюм не по размеру, нелепый короткий галстук на резинке, марш Мендельсона, похищение невесты, пьяный тамада и пьяные гости, застолье. По тем временам “богато” было: аж на такси из ЗАГСа поехали — пошлый шик для соседей, гордость для её родителей, “выдавших” дочь. Всем хорошо, всем радостно, а мне — никак! Пойми ты, молодой ты, не любил я её в своей жизни, не любил, даже в день свадьбы! Она очень хороший человек, я уважаю её и уважал, но — не любил!!

Уровень откровенности Альтмана превосходил все мыслимые пределы, я был в шоке. Зачем он это говорит? Видимо, совсем человеку не с кем поделиться. Пусть говорит, раз говорится.

Его потянуло на философию:

— Скажи, что важнее: быть успешным в глазах других или быть счастливым в своей собственной душе?

Я пожал плечами. В 18 лет у меня не было ответа на этот вопрос, я тогда об этом не задумывался. Начал утомляться и скучать. Помимо своей воли я оказался в роли психотерапевта: Альтману необходимо было выговориться, его просто взрывали заложенные в его душе глубинные бомбы.

— Счастливым! — ответил Альтман на свой собственный вопрос. — Больше ничего не имеет значения. Важно хотеть жить и знать, что есть Та, ради которой имеет смысл всё остальное. Нет Её — ничего нет, простая возня биомассы в биомассе — глупо и пошло.

Альтман открыл шкаф в поисках закуси, но ничего не нашёл, кроме дыроколов. Он вздохнул и продолжил свою исповедь, опершись на локоть:

— Так-то, молодой… Так я прожил жизнь. Потом дети пошли, тесть-тёща, шурин-шмурин, квартира-дача-машина. Я влюблялся в других: сходился втайне, расходился втайне, ссорился, мирился, ужасаясь надетым на себя по юности и по глупости веригам — всякое бывало, да! Ведь когда в “законном”, как они говорят, браке любви нет, ты её ищешь, ты не можешь не искать её, покуда ты жив! Врал всю жизнь: то “выезд на объект”, то “авторский надзор”, то “партсобрание” — а как иначе, дети-то маленькие, я люблю их. Приспосабливался, изворачивался, лгал. Но вот только сейчас, на склоне лет, здесь у нас в ГипроНИИ — я не просто снова в очередной раз влюбился, а полюбил! Её! Как Бернес поёт: “Почему же ты мне встретилась лишь сейчас?” — любимая им самим песня: видимо, Бернесу это было тоже близко. Да, чёрт возьми, лишь сейчас. А теперь спроси меня, почему раньше не довелось мне никого полюбить — спроси!

А я знаю? Какое мне дело, почему Альтману не довелось никого полюбить, “почему Володька сбрил усы?” Я, было, подумал, что это фигура речи, но это был вопрос.

— Почему? — машинально спросил я, не интересуясь ответом.

— Потому что раньше судьба не знакомила меня с такой женщиной — были “разнообразные, не те”. Я только сейчас это понял! Считаешь, что это банальная “седина в бороду, бес в ребро”? Нет, молодой, нет! Просто по времени так вышло. [Слова “тайминг” ещё не знали ни Альтман, ни я. — А.К.] Просто раньше не сводила меня судьба с такой женщиной! И вот хотя бы сейчас я хочу пережить то, чего никогда в жизни не переживал. Вдохнуть хочу! Иначе, скажи мне, зачем я жил, если главного в моей жизни не было?? Иначе, скажи мне, зачем мне жить дальше? Ну, скажи!

Я не знал, что сказать. Шквал альтмановской откровенности обескуражил меня, но зато я, наконец, понял его глубинную мотивацию, весь background, как мы бы сегодня сказали. Раньше я видел просто влюблённого в Лауру Альтмана, а сейчас он открыл мне предысторию, и картинка получилась цельной и объёмной. Не вершина айсберга, а айсберг целиком. Я не стремился увидеть этот айсберг (зачем мне это?), но раз уж увидел, то шо ж мне теперь с этим делать? Человек сам выбрал, что говорить, а что не говорить.

Альтман невозмутимо продолжил заплетающимся языком:

— Да, я немолод. Да, я отягощён ЗАГСом. Да, я отстал от того, чем живёте вы, молодые. Но что мне теперь со всем этим — уже сейчас в гроб ложиться?? Ик! Finita, как ты говоришь, la commedia? Я полон сил, я — жить хочу!! Дышать полной грудью хочу! Я никогда ею не дышал! Если я не жил до сих пор, то что мне, никогда и не пожить, хоть мгновения не пожить? Я что, требую слишком многого?

В таких случаях мы в школе говорили: “тяжёлый случай”, но так ведь Альтману не скажешь. Мне было жаль его, я искренне сочувствовал ему. Конечно, я мог бы встать и уйти, сославшись на занятость и начавшиеся выходные, но я не мог так жестоко поступить по отношению к человеку, который так хотел выговориться, поделиться, выпустить мучивший его эмоциональный пар. Такие моменты пронзительной откровенности не каждому доведётся наблюдать, тем более, что Альтман сам сказал, что больше говорить ему не с кем. Я был единственным клапаном в его перегретом котле. Я был просто обязан дослушать: по-человечески, по-мужски. И я не ушёл.

Мне, восемнадцатилетнему, было трудно осознать и прочувствовать сказанное им, а Альтман так и вовсе отказал мне в этой способности — справедливо отказал. Но я высоко оценил его запредельный уровень откровенности, хотя бы даже и подтолкнул его к ней “Арарат”. Я никогда и близко не слышал подобной пронзительности даже от лучших друзей.

Перегрузившись извергнутым на меня эмоциональным вулканом, я воспользовался своим преимуществом трезвого и свёл метафизику к прагматике:

— Раз вы рассуждаете именно так, тогда слушайте за настольный теннис. В редкие минуты отдыха мы играем в пинг-понг. Приходите, присоединяйтесь, но только не говорите “не умею”, я больше не желаю от вас этого слышать. Приходите и играйте! Точка.

— А принято у вас руку сопернику, то есть — ик! — сопернице пожимать после партии? — связная речь давалась Альтману с трудом. Без закуси же, бедный.

Я не помнил, но на всякий случай сказал: “Принято”.

Альтман допил очередной бокал, но связи с реальностью не терял:

— Как я — ик! — узнаю, что Лаура играет партию? — прищурился он.

— Я позвоню вам по внутреннему телефону.

— Позвонишь и скажешь: “Грузите апельсины бочками”? — пошутил будущий спортсмен, временно пьяный.

— Да, Агапий Аморович, именно так! Сигнальное слово у нас будет “апельсин”. Как услышите “апельсин”, немедленно бегите к нам на этаж, казённую ракетку вам выдадут. Белый верх, чёрный низ.

— ???

— Шучу. Пошёл я. Поймайте себе такси, не надо вам в метро в таком виде. Хороших вам выходных, Агапий Аморович! До понедельника!

Матч века

Пару дней спустя я увидел в лифтовом холле, что Лаура играла в настольный теннис с Колей Бутылиным. Матч подходил к концу, счёт был почти равным, Лаура раскраснелась, и в воздухе витало напряжение. Незаметно прошмыгнув мимо соревнующихся, я кинулся в свой отдел и позвонил Альтману: “Алё, гараж! За апельсинами когда поедем? Сколько можно ждать уже!”

— Что? Нам завезут апельсины?? — с надеждой в голосе спросил меня Миша Зверев.

— А я знаю? Непонятно у них, Миш! То завезут, то не завезут, то будь готов ехать на базу, то отбой! Достали! — я обратил свой гнев на воображаемый “гараж”. — Развал в стране полный! Ты вон чертишь себе в тепле, чаёк потягиваешь, а я по овощебазам мотаюсь, гниль всякую перегружаю, “из ЗИЛа в ЗИЛ переходя”. Даже перчаток не выдают, гады.

Ко мне в отделе относились очень хорошо и выписывали мне огромные премии, но недолюбливали за дьявольское везение в розыгрыше продуктовых “заказов”, подозревая меня в мухлеже — ну не может же человеку так постоянно везти!
В отделе было 36 человек, а заказов было 5-6. Кому посчастливится? Мне везло всегда, неизменно. 
Когда я только пришёл, они разыгрывали по старинке: шапка, а в ней сложенные бумажки со словами “да” или “нет”. Когда в заказе была чёрная икра, то начальник Новичихин ставил на бумажки “да” круглую печать.
Я предложил усовершенствовать систему: принёс из дома рулетку, как в казино, присвоил каждому сотруднику номер, и Новичихин торжественно кидал шарик, чтобы Фортуна определила счастливца. Мой номер 36 выпадал всегда, почти сразу. Инженер Гурин был уверен, что детская пластмассовая рулетка Made in GDR “намагничена” — он разобрал её и рассмотрел под лупой, но магнита не обнаружил. Измерил штангенциркулем глубину и ширину лунки 36 — она была идентична остальным. “Поменяемся номерами!” — потребовал Гурин, и я взял его номер 20. В следующем же розыгрыше выпало 20, а 36 перестало выпадать вообще. Перешли снова на старую добрую шапку, и снова бумажки “да” с печатями оказывались в моих руках. Больше так в жизни мне никогда не фартило — я полностью исчерпал свой лимит в 1990-м году.

Мне уже некуда было девать свои пищевые выигрыши, и я часто уступал икру и “дефицит” Мише Звереву: он тянул на себе двоих маленьких детей, жену и тёщу, которую называл “фельдмаршал”.

Через несколько минут я вышел в коридор. Был слышен стук шарика. Играют! Ура! Пройду мимо, вроде, я сосредоточенный, по делу.

Я завернул за угол, увидел игроков и вспомнил, что играли всегда “на победкá” — в следующей партии оставался победитель предыдущей.

Лауры не было — очевидно, она проиграла и ушла. Злобный Альтман злобно играл с белым от страха Колей Бутылиным.

Вергилий путает все карты

Мне нужно было в актовый зал института — расчистить место для завтрашней выездной торговли. В пустом зале сидела Лаура и… плакала.

Я сел рядом:

— Что случилось?

— Всё нормально, — потупилась Лаура.

— Шо “нормально”?? Вот эти горючие слёзы на четвёртом году Перестройки — это “нормально”?

Она помедлила и призналась дрожащим голосом:

— С Псевдонимовым поругалась. Он отчитал меня за ошибку в чертеже, а это не я ошиблась, а смежники!

— Публично отчитал или наедине? — участливо спросил я.

— Наедине. Сказал: “Что, Лаура Одиберовна, вас в институте не учили оставлять зазор в сантиметр по СНИПу?” Мне дали неправильную спецификацию, а я всё сделала, отталкиваясь от неё, их, неправильной! Я в институте на красный диплом шла, совсем чуть-чуть не добрала!

И горько разрыдалась.

— Ну что ты, что ты, — я стал утешать её, — плачешь, как девочка из-за карандашовских линий на ватмане. Зазор, не зазор — шо за ерунда? Псевдонимовы приходят и уходят, а жить — тебе. Я дам тебе чехословацкий ластик, и ты нарисуешь аж два зазора, пусть твой Псевдонимов подавится. И ластик тебе подарю.

Лаура улыбнулась сквозь слёзы:

— Ластик оставь себе. Ты же, вроде, чертёжником у нас числишься?

— Да, чертёжником от слова “чёрт”, а так-то всё больше грузчиком. Грузчику ластик, как Псевдонимову пятая нога.

Эх, как бы предупредить Альтмана? Это был бы для него коронный выход! Улизнуть сейчас и предупредить его? Нет, было бы шито белыми нитками, слишком очевидная связь событий. Зашёл бы он сам, невзначай, так нет же ж — мы слишком большие начальники, чтобы по актовым залам ходить. Чёрт, такой шанс у мужика уходит!

— Слушай, Лар, так дело оставлять нельзя. Если ты в своём праве, то надо защищать себя! Хочешь, я поговорю с Иксенко, Игрековым или Альтманом? Или с самим директором института — я им всем регулярно заказы доставляю на твоей тележке, они мои клиенты: жадно расковыривают свои заказы, радуются дарам волхвов.

— “Боюсь данайцев и дары приносящих”, — совсем не к месту, но весьма остроумно заметила Лаура.

— “Timeo Danaos et dona ferentes”, — продублировал я её вергилиевским оригиналом.

Французская энциклопедия Larousse, где был список латинских изречений, была моей настольной книгой столько, сколько я себя на свете помню. Вот она, жива ещё ↓

Лаура внимательно посмотрела на меня, словно бы изучала меня, словно бы видела меня впервые в жизни. Посмотрела без привычной усмешки, посмотрела по-настоящему, по-серьёзному, по-взрослому.

После этой фразы про данайцев я тоже посмотрел на неё по-новому. Я понял, что умный Альтман влюбился в неё не только из-за её красоты, ведь для умного мужчины внешность женщины — это только первая половина путешествия: необходимая, фундаментальная, sine qua non половина, но не единственная часть путешествия.

Вергилий стал для Лауры маркером.

И для меня тоже.

Между тем, шахматная партия однозначно складывалась в пользу Альтмана — это был для него не повод, а супер-повод выйти из тени! Простая двухходовочка. Ща организуем, Агапий Аморыч, будь спок! За шахматным столом гроссмейстер Михаил Ботвинник!

Я пошёл ферзём:

— Лар, а давай я действительно с Альтманом поговорю? Серьёзно. Я почти каждый день его вижу по работе. Он поможет, защитит тебя! Он хороший мужик, справедливый. Все почему-то его боятся из-за высокого чина, а на самом деле он очень добрый. Как Ленин — самый человечный человек.

Лаура покачала головой, и слеза покатилась по её щеке, оставляя дорожку на тональной пудре.

Мне стало жаль её. Альтман не дурак — ей даже слёзы идут. Чёртов ты Альтман, иди же ты скорее сюда, это твой шанс! Где тебя черти носят?? Спустись уже с небес на землю! Жизнь — она здесь, а не в твоих высоких кабинетах за дерматиновыми дверями!

— Добрый не Альтман, — сказала Лаура. — Добрый — ты. Сидишь тут со мной, выслушиваешь, сочувствуешь. На что я тебе сдалась со своими зазорами? Кто я вообще такая?

И снова заплакала.

— Та шо ты несёшь такое? — возмутился я. — Шо за меньшевистская риторика и упаднические речи? Шо за самоедство? Ты думай сначала, а потом говори! Ты же большая девочка. На, держи, горе луковое, — я протянул Лауре свой носовой платок, — дай только я выверну его, а то я в грязь утром упал, утирался чертыхаясь. У тебя тушь потекла. Воды принести тебе?

Лаура взяла мой платок, вернула мне его со следами своих туши, пудры и легчайшего налёта парфюма. Снова улыбнулась и на секунду прикоснулась к моей руке:

— Нет, не надо воды и не надо никого подключать. Не говори никому, что ты видел меня здесь такую, в растрёпанных чувствах. И про эту историю с чертежом никому не говори, хорошо? Обещаешь?

Ясен пень. Я и без твоих слов никому не рассказал бы, и уж тем более Альтману. Он же, если узнает, вырвет Псевдонимову сердце. Что ж я, не понимаю, что можно говорить, а что нет? Неужели я так юно и дебильно выгляжу, что мне надо напоминать о таких прописных истинах?

— Не уходи, — тихо попросила Лаура, снова на мгновение дотронувшись до меня, — поговори со мной. Давай посидим минутку, и я пойду, приведу себя в порядок. Расскажи мне что-нибудь, я отвлекусь. Ты всё время какую-то дикую пургу несёшь, меня это забавляет.

— Тебя, может, и забавляет, а так-то все считают меня придурком.

— Я — не считаю, — на полном серьёзе сказала мне Лаура, глядя мне в глаза.

И снова на долю секунды дотронулась до меня. Меня прожгло огнём.

Я сидел рядом и старался, превозмогая себя, не смотреть на свою собеседницу, потому что не хотел смущать её, заплаканную и слабую. И не хотел смущаться самому. Во мне вскипели дикие, яростные эмоции, но разум напомнил мне о принципе неприкосновенности “девушки друга” — этот принцип священен и незыблем, какую бы благоприятную ситуацию судьба бы тебе ни подкинула.

Строго говоря, Альтман не был мне так уж другом, а ещё меньше Лаура была его девушкой. Точнее, совсем не была. Но в 18 лет я был не романтиком, а романтиком в квадрате. Принципиальным: верность, неприкосновенность…

— Расскажи же что-нибудь весёлое, — Лаура вывела меня из ступора. — Мне нравится твой оригинальный бред, он всегда мимо кассы. Я никогда такого ни от кого не слышала.

— Знаешь, Лар, что сказал бы Бобря по поводу твоей ситуации? — произнёс я загадочным голосом. — Он сказал бы: “Куэнг-куэнг, свинг-свинг, гамарджоба”.

— Кто это? Твой очередной брат?

подарок друга

— Нет, это герой моих “Былин” — серии из 36 рассказов о жизни лесных зверей. Для друзей писал, на облегчённом мною суржике. Там герои Косiй Зайченя, Хромий Кочет, Руда Лисиця, Двинутий Филін, Сусля, Бобря, Клишоногий Ведмідь, Вовк-лікар з лiзвиєм и его сын Малий Вовчок. Там лошадь тоже есть, но она без слов, на подтанцовке. Герои попадают в разные переделки и выходят из них с переменным успехом. Цикл моих “Былин” описывает человеческую жизнь лучше Библии. Надо сесть на стул и поворачивать его на 10° после прочтения каждой былины. Когда сделаешь полный круг, ты познаешь мир.

— Хм-м-м, воображаю… В твоём стиле, — недоверчиво сказала Лаура. — Дай почитать! Хочу познать мир.

— У меня их нет, разошлись. Часть у Арама, часть у Аркана, кто-то ещё что-то утянул. Но я тебе новую былину напишу, если хочешь. Украинский понимаешь?

— В общих чертах.

— Ладно, сделаю тебе понятную версию. Называться будет “Як Руда Лисиця малювала лінію”. Начинаться будет так: “Єдин раз Руда Лисиця сіла спроєктувати нову хату. Двинутий Филін, гад-перегад, дав їй неправильні розміри, а злий Ведмідь Клишоногий лiжав в кустах та люто шипів”.

Лаура расхохоталась. Я понял, что мне удалось развеселить её, и я был рад вернуть человека к жизни.

— Стих вот послушай: “Что такое Новый год? // Новый год — новый ход // По что-то там, по лезвию”… Тьфу, чёрт, забыл!

— Твои? — без энтузиазма спросила Лаура.

— Нет, я не пишу стихов, я на уровне “палка-селёдка”. Это я прочитал в “Вестнике еврейской советской культуры”. И забыл! Там ещё строчка была.

Я продолжил one man show и спохватился: Альтмана же надо ввернуть!

— Слушай, меня тут Гаяр по наивности попросил нарисовать сетку для своего будущего чертежа, а я осевые кружки нарисовал не снизу, а сверху. Альтман зашёл, увидел, долго смеялся, сказал: “На этих воздушных шариках сейчас твой чертёж и улетит”. Юморист!

— Да уж, Жванецкий, — сказала Лаура, не оценив историю — реальную, но полностью приписанную мною Альтману: тот слишком высоко сидел, чтобы заглядывать в чертежи шестёрок вроде меня.

Для окончательного вывода Лауры из ямы печали я рассказал ей пару забавных, как мне казалось, историй из школьной жизни: как я заблудился с одноклассницами в ночном лесу, как упал на бóшку с восьми метров. Она улыбалась и смеялась. Я был рад тому, что своими нехитрыми историями мне удалось отвлечь её от её горюшка.

Последовавшего дальше я никак не мог ожидать.

— Хочешь, давай сходим куда-нибудь вместе? — неожиданно предложила Лаура. — В музей или в театр?

Я не ослышался?? Это она предлагает мне, “муравью”? Я переспросил:

— Шо?

— В музей, — повторила она, — или в театр.

— Давай, — на автомате сказал я, всё понимая, но ничего не осознавая, — только я на вечернем учусь, я заполночь возвращаюсь. Разве в выходные? У меня проездной. У меня в квартире газ. Завтра в заказе будет кофё.

— Можно в Макдональдс сходить, — Лаура продолжила генерировать идеи, сделав вид, что не заметила моей неадекватности, — они только открылись, там всего лишь три часа в очереди стоять, Таня рассказывала.

— Давай в Макдональдс, — глухо сказал я, — шо ж не сходить, пошамаем диковинного. Я никогда не был и не знаю никого, кто был бы. Три часа — ничто в масштабах Альфы Центавра.

Я не знал, что я несу. Я не знал, пойдём ли мы в театр. Самое главное — я не знал, как мне теперь вести себя по отношению к Альтману! Я ничего не понимал, я находился в глубочайшей коме от свалившейся на меня новой реальности с новыми, неожиданными горизонтами. Видит бог, я к этому не стремился! Но бог также видит и то, что мне теперь надо с этим что-то делать.

Я уже ничему не удивился бы, но Лаура вдруг предложила:

— Слушай, сейчас есть хорошая выставка, резонансная. Маня ходила, до сих пор под впечатлением ходит, есть не может. Называется “Эротика в искусстве”. Там тоже часа три в очереди стоять, ажиотаж и давка. Я хотела пойти. Хочешь, давай вместе сходим?

Я всё ещё по инерции мыслил в категориях Альтмана. Я ответил Лауре самое нелепое, что могло быть (вот с таким примерно уровнем сообразительности):

— Ты кому предлагаешь сходить — мне?

— А что, в этом зале ещё кто-то есть? — поддела меня острая на язык Лаура и заглянула под кресло.

Сказала тихо и просто:

— Тебе.

С тех пор она говорила со мной только тихо и просто.

Я впал в анабиоз от свалившейся на меня реальности.

— Ща мебель с пацанами двигать будем, — сказал я, как под наркозом. — Вира, майна, куда прёшь, дубина. Пруд сделал из человека обезьяну.

Лаура снисходительно, но мягко посмотрела на меня взглядом взрослой женщины, рассмеялась, встала с кресла, помахала мне рукой: “Пока!” и пошла приводить себя в порядок, прежде чем вернуться в свой отдел, а я остался тупо сидеть в кресле актового зала, как болван. Прежде чем скрыться в дверях, она обернулась и снова помахала мне. Я тихо умирал в кресле, раздираемый дикими моральными противоречиями.

Моральное бревно

Об инциденте с Псевдонимовым я не рассказал Альтману ничего, ясен перец. Его неизбежная битва с обидчиком прямо противоречила бы интересам Лауры и моим принципам приватности.

Как-то доработал день, как-то отучился вечером. Ночью я много думал о сцене в актовом зале, о неожиданно открывшихся мне перспективах и о мужских принципах неприкосновенности: “тварь я дрожащая или право имею?”

Что означали Лаурины слова — культурное мероприятие или нечто большее? Её шаг навстречу мне — это действительно искренне или же это просто реакция кортизола с окситоцином в момент эмоционального смятения, а я ей просто под руку подвернулся? Если музей и театр — это ответ на Вергилия, то тогда при чём тут Макдональдс, никакого отношения к культуре не имеющий? А эта так разволновавшая Маню эротическая выставка? Что, вот так прямо сразу с Лаурой, из огня да в полымя, даже минуя фазу Макдональдса? Как всё это объяснить?? Что сказал бы на это Альтман, заваривший эту кашу? Без его каши я вряд ли бы так много общался с Лаурой, я бы не создал себе истории в её глазах, я бы остался на уровне “привет-привет”, как раньше, и сегодня в актовом зале вряд ли бы состоялся такой наш разговор. Во мне боролись моральные максимы с одной стороны и плотские влечения с другой.

Мне внезапно обрушился на голову снег, путь мне был открыт, но на этом пути лежало моральное бревно по имени Альтман. Хороший человек мне полностью доверился, открылся до полной невозможности, обнажил самый нерв своей души перед малознакомым грузчиком, годящимся ему в сыновья. Альтман сам поневоле вывел меня к этому перекрёстку с Лаурой, и что же — я ему “презлым заплачу за предобрейшее”? Можно, конечно, отправиться с Лаурой в музей и, скорее всего, дальше и ничего ему об этом путешествии не говорить, но кем я буду после такого путешествия? Я думал о мальчишеских “принципах пустыря”, ровно в середине которого, по иронии судьбы, и находился наш институт.

Я помнил Лаурины мимолётные прикосновения, от моего носового платка доносился едва уловимый отголосок её парфюма, и её слова звенели у меня в ушах. Пол-института побежало бы за ней в музей в надежде попасть потом в “музей”, но предложено было именно мне, одному из четырёхсот. Почему??

Я был несвободен в своём тяжёлом выборе, и это меня терзало.

Много думал. Ничего не решил. Не спал полночи.

Поезд дальше не идёт

На следующий день я старался избегать и Альтмана, и Лауру. После актового зала я вошёл в эту историю как внезапно заинтересованное лицо, и я не знал, как мне быть: разум и сердце не могли договориться между собой.

Мои муки длились один день. Внезапным разрешением ситуации явился долгожданный приказ деканата о переводе меня на дневное. Я сразу же подал заявление об увольнении из ГипроНИИ.

В оставшиеся по КЗоТу две недели я прощался с ребятами из дружественных отделов, шутил и балагурил на разных этажах, а в своём родном отделе я накрыл поляну из гигантского заказа в ползарплаты, который я в очередной раз выиграл. Мне желали успеха и прочили блестящее будущее (ну, ошиблись люди с прогнозами, бывает).

В Лаурин отдел я зашёл попрощаться за час до ухода, тянул до последнего. Она была совсем другой — простой и тёплой, а от её привычной язвительности не осталось и следа.

— Ты заходи, — с грустью в голосе сказала мне Лаура, выйдя со мной напоследок в коридор. — Я тут. Знаешь, как меня найти.

Она смотрела на меня совершенно другим взглядом, чем в начале нашего общения. Наверное, таким же другим, новым взглядом смотрел на неё и я. Я плохо соображал и плыл по теме.

Битва рационального и эмоционального полушарий достигла во мне пика, но в конечном итоге я заставил себя последовать неписаным правилам мужской солидарности. Правильно ли? Неправильно ли? Герой ли? Дурак ли? Бог весть — сегодня уже немножко поздно анализировать события весны 1991-го года.

Больше я никогда не видел Лауру и ничего не слышал о ней.

С Альтманом я прощался, уже сдав обходной лист. Он проводил меня до проходной:

— Спасибо тебе! — он крепко пожал мне руку.

— Не за что, Агапий Аморович. Я сделал, что мог. Жаль, что ни одна придумка не сработала.

— Я вижу, что ты старался, что был до конца честен со мной.

— Как иначе? — вздохнул я, думая совсем о другом, точнее, о другой. — Успехов вам, Агапий Аморович! Искренне, от души желаю. Я убедился в подлинности и глубине вашего чувства — не каждой такое адресуется. Лаура стоит того, чтобы бороться за неё. Я ухожу, но вы остаётесь рядом с ней, и я надеюсь, что у вас всё получится. Помните о моих советах. Не сдавайтесь!

Мы с Альтманом обнялись, неловко, по-мужицки похлопывая друг друга по спине. Охранник с отвисшей челюстью недоумевал, наблюдая сцену трогательного прощания одного из бонз научного института и шестёрки-грузчика.

— Очень благодарен тебе, всегда буду помнить тебя, — сказал мне Альтман. — Слушай, я никогда не спрашивал у тебя о твоей личной жизни, а то мы же всё обо мне да обо мне. Всё хорошо у тебя?

— Вашими молитвами, Агапий Аморович. Всё прекрасно.

Я вышел за ворота ГипроНИИ и больше никогда туда не возвращался.

Не эпилог, а эпитафия

Я не знаю, помогла ли судьба Пигмалиону оживить свою Галатею. Я не знаю, как сложились судьбы Скульптора и его Музы.

Несколько лет тому назад я узнал через третьи руки, что Альтман умер. Его (и поневоле мой) секрет 1990-го года ушёл под землю или сгорел в огне.

Я долго сомневался, имею ли я право рассказать об этом, сделанном мною неидентифицируемым, персонаже. Решил, что таки имею — покой Альтмана в ином мире этим текстом я не потревожу. Может быть, ему было бы даже отрадно видеть, что о нём помнят и пишут спустя 36 лет — это всяко лучше, чем впасть в вечное забвение через месяц после похорон.

История его совсем не уникальна. Подобное можно наблюдать на каждом шагу, только далеко не каждый подаст вид и признается себе и тем более другим. Сидит себе человек, “примус починяет”, а что внутри него происходит — никому невдомёк. Может, у него прямая линия на кардиограмме, а может, и перегретый котёл, готовый взорваться, как Четвёртый энергоблок.

Таки да — я считаю, что я сейчас вправе вспомнить об этом человеке и о его светлом мужском чувстве. Вспомнить о человеке, который к солидному возрасту сохранил биение сердца. Который так тяжело страдал от своей неразделённой и даже неоткрытой любви, который — горел! И в эти минуты горения — он жил за десятерых!

Мужская природа жива до тех пор, пока вертится Земля. И обратное утверждение так же верно.

Спи спокойно, Агапий Аморович.

И пусть тебе снится твоя Муза.

🪦