В институте я попросился в международную группу: там были ребята с Мадагаскара, из Иордании, Ливана, Вьетнама, Камбоджи, Камеруна. “Почитай нам вслух”, — давясь от хохота, вьетнамцы подсовывали мне вьетнамскую книжку и помирали со смеху, слыша этот кошмар в моём исполнении (там латиница, но я ни полслова не знаю) — моя группа была пёстрым котлом хороших ребят и уготовила мне массу культурных открытий.
СНГ составляло вторую половину группы, в их числе был Рубен, мой друг и подписчик.
Рубен работал в американской multinational и учил испанский для души, а тут такой подарок — живой Карлос из Экваториальной Гвинеи, наш одногруппник и друг, отличный парень. Родными языками Карлоса были испанский и то ли фанг, то ли буби — африканский язык группы банту.
Рубен заваливал Карлоса вопросами про español и скоро перешёл с ним на испанский. Я вполглаза наблюдал за ними, но не участвовал: меня тогда интересовали французский и семитские (и я даже публично “попал под лошадь” на этой почве).
Вскоре Рубену надоело говорить о погоде на испанском, и он попросил Карлоса научить его африканским ругательствам. Мне тоже стало интересно — где ещё такое узнаешь.
Наш гвинейский друг попытался соскочить с темы. Он был практикующим католиком, регулярно посещал костёл Св. Людовика и шёл по жизни ровной поступью. Рубен был настойчив, а Карлос изворотлив: он произнёс несколько испанских слов типа “mierda”, “puta”, “coño”, но америки этим он не открыл, испанские-то и так все знают.
— Спасибо, конечно, Карлито, — сказал Рубен, — но я-то тебя просил о другом — о ругательствах на твоём родном языке, африканском. Научи меня!
— Нас, — вклинился я.
Карлос напрягся. Параллельно с католицизмом он находился под сильным влиянием древних местных верований, в которых, судя по всему, ругательства были абсолютным табу. И, видимо, именно африканские ругательства он считал настоящими, а испанские — это так, детский лепет:
— Нет, вот это точно нет! Хоть убейте, я никогда этого не произнесу.
— Почему? Испанские же произнёс.
Gustave Doré, «L’ange apparaît à Balaam», 1866. Fragment.
— Потому что есть в нашем языке Одно Слово, оно Самое Страшное. Если я его произнесу вслух, меня будет ждать немедленная и страшная расплата. А мой отец, если узнает, что я произнёс его, проклянёт меня!
— Мы папе не скажем, — заверили мы его. — Честное пионерское, век диплома не видать.
По-доброму подтрунивать друг над другом было у нас правилом.
Рубену стоило немалых усилий, чтобы подточить стойкость Карлоса, которой он только разжигал наш интерес.
— Слушай, Карлито, — включился я, заинтригованный загадкой, — ты же откуда-то знаешь это слово? Ты же в своё время услышал его от кого-то? Где сейчас этот человек?
— Как, где? — удивился Карлос. — Живёт себе в Малабо.
— Здоров ли он? — справился я.
— Хвала Иисусу, — подтвердил хранитель Тайны Страшного Слова.
— Ну вот, — Рубик понял ход моей мысли, — человек жив и здоров, слава тебе господи. Стрелы небесного грома не поразили его.
— Не поразили, — согласился Карлос.
— И тебя не поразят, гарантируем. Это же просто слово, Карл! Что оно хотя бы означает?
Карлос поморщился и махнул рукой в конец коридора.
— Деканат? — заржали мы.
— Нет. То, что дальше.
— Туалет? Самое страшное слово в твоём языке — это “туалет”??
Карлос кивнул и съёжился.
В каждом языке есть свои “страшные слова”. Точнее, обычные, жизненные слова, которые люди вдруг решили считать “страшными” и автоматически, предсказуемо обижаться на них. В немецком это “свинособака” — казалось бы, что тут такого, наоборот — смешно. В английском это “ад” — тоже ничего страшного, даже интересно было бы туда попасть. В иврите это “маньяк”, в арабском “собачий сын”. За славянские слова все и без меня знают: 13 языков ими пользуются, и в них тоже нет ничего, кроме человеческой природы. Неужели слово “туалет” в африканской культуре так уж ужасно? Это всё не ужасно, а забавно.
А вот то, что действительно ужасно, так это человеческая глупость; это зашоренность и мракобесие; это некритичность и поверхностность мышления; это стадность и желание пасть перед кем-то на колени; это война и насилие; это жестокость и мизантропия; это патриотизм; это “не мы такие, жизнь такая”; это патриархальность и “устои”; это погоня за статусом; это “comme il faut”; это упование на “правителей”, “высшую силу” и “бога” и оправдание ими чинимых мерзостей; это вера в бред сивой кобылы, явившийся какому-то вряд ли существовавшему господину во сне и подающийся десятки веков спустя как “божественное откровение” (когда у меня жар 40°, мне в горячечном бреду иной раз такое приснится, шо на пять “Откровений” материала хватит). Вот это ↑ ужасно, это заслуживает “страшных слов”, а вовсе не части нашего тела, не наше естество и не гигиеническое заведение, которое так взволновало нашего друга.
— Но послушай, — продолжил Рубен, — что плохого в туалете? Наоборот, туалет — это очень хорошо. Представь себе, что было бы, если бы туалетов не существовало. Во что превратился бы наш институтский дворик?
Карлос кивнул — возразить было нечего.
— Видишь ли, Карлито, — добавил я, — мы ведь не просто так интересуемся. Нам это важно, потому что Африка — это наша родина.
— Че-е-го-о-о?? — изумился Карлос, глядя на наши не характерные для континента лица.
— Я не шучу. Серьёзно: Homo sapiens ведь откуда родом? Из Парижа? Из Выхина? Сам скажи, откуда мы все?
— Из Африки, — гордо сказал Карлос.
— Разумеется! — воскликнул я. — Мы сначала сформировались как вид в Африке, а потом уже распространились дальше: Синай, Евразия, Австралия через Сахул, Америка через ледник, причём совсем недавно, буквально вчера, по меркам нашей короткой истории вида. Мы с Рубиком сами из твоих родных мест, мы земляки с тобой, наши предки вместе охотились плечом к плечу…
— …А ты тут упираешься, — укоризненно покачал головой Рубен, — скрываешь, compañero, от нас наследие нашей общей родины.
— Не, ребята, — замялся Карлос, — я всё понимаю, но произнести не смогу, хоть режьте. Я этим словом оскверню свой голос. Как я им потом молиться буду?
— Тогда напиши!
— Тоже не могу: я оскверню свою руку, как я ей потом пищу принимать буду и креститься?
Крепкий орешек, наш друг… Уважаю.
Я достал тетрадный листок, написал на нём в столбик кириллический алфавит и пронумеровал буквы. Это было соломоново решение — и овцы сыты, и волки тоже:
— Числа-то ты можешь произносить? Номер телефона продиктовать — это не грех?
— Не грех. Могу, — обрадовался Карлос соломонову решению, — пожалуйста.
Он помялся секунду:
— Короче, это будет 31, 5, 21, 12.
— Такое короткое? — удивился я.
— А где ты видел длинные ругательства? — справедливо возразил Рубен и вырвал у меня из рук листочек.
Мы вцепились четырьмя глазами в ключ к африканской Тайне.
— Какая из гласных ударная? — уточнил я.
— Последняя, — тяжело вздохнул Карлос.
Рубен собрался и произнёс громким голосом на весь коридор:
— Кхе-кхе! Работают все радиостанции Советского Союза. Говорит Эду́к! Правильно? Эду́к! На “educación” похоже. Мою, по крайней мере.
Карлос остолбенел, как жена Лота, а лицо его напоминало “Крик” Мунка.
— Видишь? — сказал довольный собой Рубен, — ничего не произошло. Ничего со мной не случилось, боги не уничтожили меня, я же просто сказал банальное слово “туалет” на одном из языков нашей планеты.
Карлос так и не дышал.
— Да всё в порядке, Карлито, — я похлопал товарища по плечу, — не беспокойся ты так, выдохни. Смотри, как всем хорошо: и ты своих принципов не нарушил, не осквернился, и мы с Рубиком теперь знаем чуть больше о нашей с тобой общей исторической родине. ¡Muchas gracias, mi amigo! Ты молодец!
Карлито снова задышал, и у нас с Рубиком отлегло.
Рубик потом ещё пару раз цитировал в речи это диковинное слово (например: “В эдукé сегодня сильно накурено”, “Ща в эдук сгоняю”), но потом перестал — Карлито всякий раз вздрагивал, и Рубик пожалел его чувства. Дружба, она ведь несравнимо важнее любых лингвистических открытий.