וַיֶּאֱהַ֥ב אִשָּׁ֖ה בְּנַ֣חַל שׂוֹרֵ֑ק וּשְׁמָ֖הּ דְּלִילָֽה
(שופטים 16:4)
— Эк ты их разнёс! — восхищается Далила. — Тысячу воинов сокрушил! У них мечи и копья, а у тебя в руке только ослиная челюсть! Ты же настоящий герой!
— Ну так, есть маленько, — скромно говорит польщёный Самсон. — Шо там крушить-то было! Пионэры какие-то, эти твои филистимляне-шмилистимляне. Дети.
Потрескивает огонь в очаге, и его отблески подчёркивают рельефные мускулы силача Самсона и тонкие черты лица красавицы Далилы.
— А лев? — продолжает восхищаться Далила. — Ты вышел один на один против льва! Даже без ослиной челюсти, ты голыми руками разодрал ему его страшную пасть!
— Та шо там твой лев, — хорохорится довольный собой Самсон, — просто большой кот, типа нашего Барсика. Хрясь лёве по кумполу и шалом алейхем.
Кликабельно ↑ Peter Paul RUBENS. “Samson et Dalila”. Масло, дерево. Антверпен, 1610. Фрагмент. Пергамент подрисован.
Далила кладёт голову на плечо Самсону и гладит своей изящной рукой его богатырскую спину.
Самсон вдруг признаётся:
— Знаешь, Далечка, мне с тобой хорошо. Очень мне хорошо с тобой! Люблю я тебя.
Кажется, Далила сомневается:
— «Как же говоришь ты: „Люблю тебя‟, а сердце твоё не со мною»? [Судей 16:15].
— Это ты сейчас за шо? — возмущается Самсон. — Де это “сердце моё не с тобою”? Вот оно, моё сэрцэ, бьётся, можешь помацать.
— Не знаю, — задумчиво говорит филистимская красавица, — не я в центре твоих городов.
— “Не я”? — вскипает Самсон. — “Не я?” А хто?? Шо ты говоришь такоэ? Я щас покажу тебе шо-то! Сиди ровно, Даля, и терпи мгновение.
Самсон лезет в сундук, достаёт мятый пергамент и протягивает его Далиле:
— Вот, Далэлэ, почитай, коль не веришь. Об тебе писал. Почитай, пожалуйста!
Удивлённая Далила разворачивает свиток под заголовком “בקר” (“Утро”).
Читает:
כמה היא זוהרת ביופייה הטבעי
Яко же дивна и неизреченно прекрасна Она в естестве Своем!
Кротка, истинна. Улыбка Ея утренняя едва знаменует уста Ея. И разметаныя по ложу власы Ея, яко смоль черна, яко сад цветов райских, благоухающий паче всякаго елея. И аще кто внидет в сей сад, не изыдет оттуду: ни силою человеческою, ни промыслом небесным, понеже пленен будет благоуханием и благодатию.
Очи Ея ясные еще сомкнуты, ибо Она едва восстает ото сна в сумраке занавесей; но чует Она близость твою и, в дремоте, глаголет тебе. Внегда же отверзет Она вежды Своя, тогда ослепнеши ты, глупче, совершенно; но ты готов лишитися зрения, аще причина сему — Она.
А глас Ея! Егда поет Она тебе песнь усыпляющую, Сама уже вельми изнемогшая и к покою склоняющаяся, не разумееши ты слов, но яко овен неразумный возносишися ты в сад Эдемский от самого гласа Ея. Не словом усыпляет тя, но гласом. Понеже глас сей — Ея глас.
Она — совершенна меж женами, беспорочна, превыше естества всякаго.
А яко падет мгла на земли Сорекския, то нощию даруется тебе, недостойному, блаженство — созерцати Ея при свете месяца, едва проникающем сквозе оконце в вашу с Нею обитель, клеть счастия. Егда вся Она сокрыта, ты взираеши на очертания Ея, и язык твой прилепляется к гортани твоей ¹.
Во грезах Своих разметается Она, и разверзается тебе, псу смердящему, зрелище паче всякаго дива земного: вся Она — во всей первозданней лепоте Своей. Никтоже не зрит сего — ты же зриши, псино. И дыхание твое престает, и мысль угасает, и стоиши ты, яко жена Лотова, яко кумир изомренный. Боле не ведаеши ты времени: мгновение ока ли, час ли прошед есть — не разумееши, ибо время престает. Страшишися даже дыхания своего, да не смутит оно Ея. Помышляеши токмо: “Да не рассеется мгновение сие безначальное!”
И смиренно приближаешися ты, и возлегаеши близ Нея одесную, и со трепетом приемлеши десницу Ея, во сне отверженную — руку хрустальную, дело творения Божественнаго. И возлагаеши длань Ея на лице твое скверное — и возносишися горе. И един помысел в тебе: не отяготит ли Ея брада твоя клочная? И прочих помыслов несть в тебе. Аще волею Божию суждено буде миру обратитися во тартар, во Шеол иудейский, то токмо тогда возгрядет сей конец света, егда длань Ея воспочиет на лице твоем. Иной причины несть.
То нощию. Но чу! — наутрие Она изволит восставати ото сна Своего, и ланиты Ея озаряются светом Божиим. Коснутися Ея — дерзновение, кары достойное; и не подобает тебе смущати сон Ея полуявленный. Подобает тебе, аспиде, токмо взирати, храня последния мгновения дремоты Ея.
И отверзает Она очи Своя — лучшие в мире Божием, в нихже весь мир заключен. И обращает Она лице Свое к тебе, грешному, и ты тонеши, яко камень, в бездне сей, забыв имя свое и скрижали Завета.
И паки: егда отверзает Она очи Своя, егда воссияют зеницы Ея, яко два солнца, ослепнеши ты, но не отступаеши ты от сего света, понеже ослепление сие желанно тебе.
Благоухает Она, яко цвет Эдемский, аще и не приемлет благовоний. И воистину — почто Ей благовония? Ни сурьма, ни бисеры, ни злато, ни багряницы замысловатыя, ни ризы искусныя не надобны Ей, дабы приукрасила Себя бысть. Почто все сие, егда Она сама и есть само совершенство?!
О Ней — токмо в превосходней степени. Иныя степени к Ней неприложимы, якоже неприложима дерзкая ересь еллинская к закону нашему иудейскому.
За трапезою раннею беседуете вы, и отверзает Она тебе сокровища души Своея. И дивно тебе с Нею! С Нею отверзаются тебе глубины, о нихже прежде не помышлял еси. Ты внимаеши Ей, дивишися тонкости души Ея и глубине рассуждений Ея, и ты, василисче, учишися от Нея премудростям многим. Вожделееши, да глаголет Она и глаголет, и ты, мужлане, да слушаеши и слушаеши Ея без меры, понеже душа Ея столь же прекрасна, яко и лик Ея.
И разумееши ты речи Ея, но не во всяко время достигаеши смысла глаголаннаго, понеже многое от познаний Ея превыше ума твоего скуднаго; и паки потому, яко разум твой обволакивается медом гласа Ея. И притупляется мысль твоя, и не можеши ответствовати на вопрос простой. И ниспадаеши с беседы, токмо взирая на Нея, токмо уловляя всякое движение Ея, всякий взор Ея, яко огнь Божий тебя прожигающий.
Яко же премило держит Она, еще не восставшая от грез, возжаждавшая и взалкавшая, чашу пития Своего горячего! И аще возжелает Она пряностей и злаков, ты абие устремляешися, сокрушая вся на пути, дабы взыскати угодное Ей. Обрадовати Ея — цель твоя. Служити Ей — честь твоя. А иное — да грядет хоть потоп Ноев, хоть геенна огненная — все едино.
И не можеши ты расстатися с Нею, и не в силах еси отпустити Ея. Ибо влечет тебя к Ней: зрити Ея, осязати Ея, вдыхати благоухание Ея — сие есть все, чего волеши. Вне Ея — пустоты безжизненныя: ни година, ни пространство, ни бытие. Законы мироздания умолкают. Все замирает. Или Она — или же все тщетно.
¹ Видимо, кто-то позаимствовал аллегорию Самсона про язык и гортань в 137-м псалме, стих 6. [А.K.]
Ошарашенная Далила откладывает пергамент. Долго молчит.
— Что это за творчество, Шимшон? Кто это писал и о ком?
— Почему — “творчество”?
— Во-первых, это же не ты писал! У кого ты это списал? Кто автор?
— Та хто? — обижается Самсон. — Я и есть той.
— Ты?? — изумляется Далила и заливисто смеётся, обнажая свои белоснежные зубы-жемчужины. — Не смеши. Ты послушай самого себя, уши вянут: ты же изъясняешься на своём иврите, как босяк с Привоза Сорекского рынка.
— Та весь же ж народ Израильский так говорит; от и я говорю, как все наши, — разводит руками Самсон. — А в свитке я старался писать по-книжному, шоб достойно тебя.
— Да ладно, — не верит Далила, — я давно тебя знаю, но ты никогда не был замечен в склонности к лирике и к штилю.
— Это я писал, — глухо говорит Самсон.
— Хорошо, хорошо, но дело совсем не в этом, — говорит Далила, чуть помолчав. — Не в этом. Допускаю, писал, может, и ты, ты же человек грамотный, судья как-никак, Ваша честь Шимшон Маноевич, но… ты не можешь такого чувствовать ко мне. В этом пергаменте возвышенные, пронзительные чувства. И как тут описано, так не бывает в жизни.
— Шо ты думаешь, Даля, я только львов рвать способный? Я имею чувств.
— Ну, не в этом дело, — Далила задумчиво смотрит на очаг.
Она снова перечитывает пергамент, не глядя на Самсона.
— Обратно не веришь? — Самсон исподлобья.
— Прости, но не верю.
— Почему, Даля??
Далила теребит локоны своих роскошных волос, задувает догорающую свечу:
— Послушай, Шима… “Послушай сюда”, как вы, евреи, говорите… Вот я читаю, но что я вижу в этом тексте? В нём что — любовь ко мне?
— А к кому? — Самсон полностью обескуражен.
— Шима, друг мой… Я сейчас тебе одну умную вещь скажу, но только ты не обижайся.
Самсон напрягается и внимательно слушает Далилу, любуясь ею даже строгой.
— Шима, скажи, твой текст, он обо мне или о тебе?
— Как это? Об тебе он, Даля, об ком же ж? Там слóва “я”, то есть “азъ”, нет ни разу.
— Допустим. Но… кто стоит за этими пафосными строками, которым я совсем-совсем, ну ни секундочки не верю? Это ведь не обо мне написано.
— А об ком??
— Шимшон! Шимшо-о-он!! Это ведь написано о тебе самом! О тебе, а не обо мне! Ведь кто я на самом деле, скажи?
— Ты — самая лучшая женщина на Земле, — Самсон не говорит, а режет.
— Ну что ты, — горько усмехается Далила, — я ведь самая простая филистимлянка, самая обычная женщина, но “полюбив”, как ты наивно утверждаешь, меня, ты полюбил ведь не меня, а самого себя, своё новое чувство и себя в этом открывшемся в тебе чувстве. Ты сделал из меня идеал, плод твоего воображения, в который вонзилась твоя эмоциональная молния, которая искала, куда бы разрядиться. Я стала “зеркалом” твоих собственных чувств, и, знаешь, я совсем не хотела этой сомнительной роли, этой ноши. Тебе, Шима, надо было избрать некую цель для твоего нерастраченного мужского потенциала, и этой целью невольно стала я. Твои чувства в этом памфлете — они не ко мне. Я не узнаю себя в твоём высоком иврите.
Самсон ошарашен. Ему и в голову не могло прийти такое прочтение.
Далила продолжает свою мысль:
— Мы познали друг друга волею Дагона, и ты теперь обрушил на меня всё это. А ты меня спросил, хочу ли я этого?
— На признание в любви разрешения не спрашивают, — хмуро отвечает Самсон.
— А скажи, зачем мне оно, признание? Зачем мне этот твой, как вы, евреи, говорите “гембель”? Что ты хочешь, чтобы я с ним делала? Меня тяготит это, Шимшон! Не радует, а тяготит. Зачем мне этот твой водопад страстей?
— Та не знаю я вже, Даля, — глухо говорит Самсон. — Я теперь, после шо ты говоришь, вообще ничего не знаю. Я просто люблю тебя во всех твоих проявлениях и выражаю это как могу.
— Это всё слова, — морщится Далила. — Ещё раз: в этих строках не я, а твоё эго, любующееся твоими собственными чувствами к некоей выдуманной женщине, пусть даже и я помимо своей воли выступила её прототипом. Не верю я тебе.
Самсон долго молчит, “и душе его тяжело стало до смерти” [Судей 16:16]
Потом изрекает глухо:
— Ты, Даля, всегда и во всём оказывалась права, ты ни разу не ошибилась, кроме как среди сейчас. Скажи, Далечка, ты… внимательно читала мой свиток?
Далила кивает. Конечно — она очень умная женщина, наблюдательная и внимательная к деталям. И она безупречна в глазах Самсона, его восхищает в ней всё:
— А если ты внимательно читала, неужели ты, умнейшая из женщин, не увидела в этих строках прямой стрелы от меня к тебе? К тебе!! Не к Лилит, не к Йегудит, не “ко мне”, а к тебе — Далиле Сорекской! Даже когда я произношу твоё имя, мне тепло на сэрцэ.
Далила горько усмехается. Самсон продолжает:
— Или ты думаешь себе, шо такие слова мужчина может бросить просто так, походя, ради красного словца?
Далила молчит. Слышен только треск горящих дров и пары свечей. Потом говорит тихо:
— Ты что, Шима, действительно готов бы был ослепнуть ради меня? Ме-ня?? Это правда?
— Готов, — глухо отвечает Самсон. — Хоть сейчас. Хоть ты и не веришь.
Как в воду глядел! Так ведь вскорости и выйдет: зрячим Самсону остаётся ходить всего несколько часов.
Далила задумчиво смотрит в сторону, и в её усталых глазах читается тяжесть.
Самсон продолжает:
— Знаешь, Далиша, я скажу чего-то сверху.
— Может, не стоит? — Далила заметно напряжена. — Ты и так сегодня наговорил достаточно.
— Та не, таки скажу — сгорел сарай, гори и хата. Вот если мне сейчас хто-то, Саваоф или Сатана, предложит провести с тобой одной полгода де-то вдали от этого шумного кагала, от этого базар-вокзала, кипежа, от навязанных Израилем обязательств, от пут реальности и суеты людишек с их депешами и пергаментами — в месте, де только ты и я, в никому из людей не известном месте. От предложит и скажет, шо после тех полугода с тобой наедине меня ждала бы смерть, то я бы согласился не раздумывая. Ты посчитаешь, шо это порожняк и патетика — считай, воля твоя, но то правда. Остаток своей жизни я променял бы на шесть лун с тобой, де только Ты и Я на всём белом свете. Более я ничего не желаю.
И этими словами Самсон тоже невольно предугадывает собственную судьбу — жить ему осталось совсем недолго. Те же “шесть лун” примерно, но только без Далилы.
Но Далила, судя по её виду, действительно считает это патетикой, и это её, похоже, коробит:
— Шима, будь реалистом. Очнись, Шима! Не мучь меня всем этим! Я простая филистимлянка и…
— Та шо ж такое! — взрывается Самсон, перебивая Далилу. — Ты же умная и мудрая женщина! Открой свои прекрасные бездонные глаза, в которых я всякого разу тону! Та не “простая” ты, не “простая”! Не “простая“!! Ты — Лучшая женщина в мире, а я счастливейший из мужей, бо мне посчастило познать тебя.
Кликабельно ↑ José Salomé PINA, “Sansón y Dalila”. Холст, масло. Мехико, 1851. Пергамент подрисован.
— Приляг, Шима, приляг, — тихо говорит задумчивая Далила, поглаживая могучие плечи Самсона, — ты устал после подвигов. После поговорим. Отдохни.
— Не серчай на меня, Далиша, — говорит Самсон, — за то, шо я открыл свою душу перед тобой. Я вижу, шо ты в смятении через это, и это делает мне грустно. Я же ж подумал, шо сказать и открыться — это всяко лучше, чем молчать всю жизнь, как упырь и переполняться изнутри, как голубь-дутыш. Прости меня, Далечка, если я сделал тебе нехорошо.
Самсон опустошён. Он обрушивается на прекрасные колени Далилы и засыпает на них.
Далила долго сидит и думает, словно принимая для себя какое-то решение. Потом всматривается в тёмный дверной проём, словно ища в нём кого-то. Взмахивает своей воспетой Самсоном рукой, словно делая кому-то знак.
Дальше будет хуже, сильно хуже, то есть, совсем-совсем плохо.
Но искренний Самсон остался цельным в своём светлом и возвышенном чувстве к прекрасной Далиле, пусть и не вполне принятом и разделённом. И именно за это мы его помним. За это мы его помним, а вовсе не за “ослиную челюсть” и не за прочие физкультурные подвиги.