Познакомился со случайным человеком — бошняком оказался, и не откуда-то, а из… Сребреницы! В страшном 1995-м ему было 10 лет, он был ПРЯМО ТАМ! Он чудом избежал расстрельной ямы, выкопанной для его единоверцев бойцами “боснийского мясника” Ратко Младича.
До Дейтона было ещё далеко, сербской осаде Сараева шёл 4-й год, Сербская православная церковь не воспользовалась своим авторитетом, чтобы в мясорубке всех-против-всех вразумить своих окормляемых. Люди Младича годами ежедневно расстреливали сараевцев с господствующих высот, превратив олимпийское Сараево в ад на земле.
А потом случилась Сребреница — резня единокровных по ДНК единокровными по ДНК. И палачи, и жертвы (мирные жители) носили одинаковые фамилии на -ич, все они были точно такими же славянами и говорили на одном сербохорватском языке, родном для них всех. Они не отличались друг от друга внешне, они вообще не отличались. Палачей и жертв различало лишь одно — вероисповедание. Эти верили в “Храброго портняжку”, а те — в “Золушку”, и эти сказки определили ход дальнейших страшных событий. Женщинам “не той” веры было уготовано изнасилование, а 8372-м мужчинам и мальчикам Сребреницы — расстрел. Только “за то” что эти люди по-другому славили того же самого авраамического “бога”, которого никто не видел и никогда, слава ему же самому, не увидит.
Мой собеседник выжил — слишком маленьким был тогда, не заинтересовал палачей. Он считает своё спасение чудом, я тоже. Не спасись он, число было бы 8373 — его имя было бы на мемориальном памятнике, а не на его визитке. Сейчас он в 10 раз мощнее меня, пышет здоровьем, добрый и жизнерадостный — отличный мужик.
Кто-то решил, что его не должно было быть на Земле. Но он — выжил! Мне не приходилось видеть выживших в других страшных геноцидах ХХ века, и вот вдруг тут такая встреча в Женеве.
Почувствовать крепкое рукопожатие человека, который 31 год назад должен был стать у расстрельного рва — такое не забыть.
А начиналось ведь всё хорошо: в VI–VII веках славяне мигрируют с исторической прародины между Вислой и Днепром и обосновываются на Балканах, мирно скрещиваясь с местным иллирийским населением. Южные славяне — единый народ, они живут спокойно, поклоняются деревянным фигуркам и тихо верят в Перуна, Велеса и прочую Мокошь. Их язычество ничем не хуже того, что их ждёт дальше в авраамическом мире: их быстро растащили в разные стороны восточная Византия и западный Рим, а позже подключились османы. Получилась, по сути, такая же мокошь, только монотеистическая: агрессивная, догматичная и непримиримая. Фигурки, кстати, некоторым тоже выдали, но дизайн другой.
Ну и всё, bonjour tristesse: понеслась беда по кочкам. Людям навязали разные коллективные идентичности: этих южных славян записали в католические хорваты, тех в православные сербы, тех в мусульманские бошняки, и дальше была одна только кровь.
Почитайте не меня, а Иво Андрича: я специально для вас скомпилировал его великолепный нобелевский текст (предупреждаю: местами читать жутко, это не для слабонервных). И “Травницкая хроника” Андрича тоже многое объясняет в судьбе южных славян — как раз то объясняет, о чём я здесь пишу.
Мне морально тяжело вдаваться в весь этот кошмар: усташи со своим Ясеновацем, Дража Михайлович со своими четниками, “Буря” и “Молния”, Приедор и Зворник, а до Второй мировой ещё было сто лет балканских войн — не могу и не хочу я касаться этого моря крови, слишком горько мне от этого за род человеческий, ослеплённый злыми сказками.
Многовековое разобщение южных славян разжигалось правителями исчезнувших ныне империй вместе с вездесущими попами, ксёндзами и имамами. А ведь пришли-то славяне единым сплочённым народом и слыхом не слыхивали о Троице и об Аллахе, а тут вам такое здрасте… Славяне жестоко поплатились за встречу с авраамической цивилизацией: лучше бы они вырезали свои деревянные фигурки, а не друг друга вырезали бы веками в угоду “духовным пастырям” трёх разных авраамических направлений.
У каждого своё представление о прекрасном и правильном, но убивать-то зачем?! Убивать ради абстракции — зачем?! И — почему чаще всего не что-то, а именно другая религия вызывает у людей желание убивать? Что за пунктик? Совсем что ли уже? Я что-то не припомню войн между академистами и импрессионистами, хотя живопись, пардон, — она хотя бы существует.
И — мой вечный вопрос: почему следует с серьёзным видом верить в расступающиеся воды Красного моря и говорящую ослицу, в беременную девственницу и воскрешение Лазаря, в раскол Луны и в ночной полёт на непонятном животном на расстояние 1300 морских миль — и не просто верить, а требовать уважать вот такое↑, да ещё и под угрозой судебного преследования за “оскорбление чувств верующих”? При этом верить в русалок, в циклопов, в ковёр-самолёт, в Зевса и в вознесение Ромула — не надо, это смешно, мы же все знаем, что это — ха-ха! — мифы, так не бывает. Имею спросить — чем один фольклор отличается от другого? Почему у сказок разный социальный статус? Почему “Калевала” стоит на библиотечной полке, а другая калевала лежит раскрытой на амвоне? Почему перед одним фольклором предписывается замереть в благоговении, а над другим снисходительно посмеиваться? Ведь и то, и то — просто литература, нет?
Передо мной стоял некогда приговорённый к смерти по религиозному признаку. Я говорил с этим хорошим человеком менее получаса, на сербохорватском, ни разу не сорвавшись на французский. За эти минуты я “похудел” на 3 кг.
Первый “килограмм” я потерял, услышав его детское свидетельство о геноциде в Сребренице.
Второй “килограмм” я потерял, вновь задумавшись о насилии, вдохновляемом абсурдными верованиями в бред сивой кобылы.
Третий я потерял от досады, что я утратил былую способность грамотно говорить на сербохорватском. Алкоголь мешать можно, а близкие языки нельзя — одинаково хорошо владеть четырьмя языками одной группы (польским, украинским, русским и сербохорватским) — невозможно. Самым сложным лингвистическим испытанием в моей жизни был долгий разговор в сарае, куда меня и другого постояльца, поляка, пригласил хозяин AirBNB, хорват, чтобы вместе отведать его забористой самогонной ракии. Я переводил поляка и хорвата друг другу, а сам синхронно говорил на двух близких языках, и в том сарае я потерял 100 кг, даже ракия мне не помогла. Меня ещё Стахович об этом предупреждал, и он был совершенно прав.