На тротуаре в луже крови лежал человек.
Обычный мужик средних лет: ни плохой, ни хороший; ни высокий, ни низкий; ни богато одетый, ни бедно — самый что ни на есть обычный. Он лежал в дециметре от проезжей части и не двигался.
Москва, Садовое кольцо, сентябрьское утро 2006-го года, полдевятого утра — хорошо одетые, чистенькие москвичи, пахнущие “Л’Этуалем” и “Илем дё Ботэ”, плотным потоком спешили на работу от метро “Павелецкая” — кто-то в “Красные холмы”, кто-то в Дом музыки, кто-то в “Росно”, кто-то к нам на Садовническую, кто куда.
Я подошёл к лежащему в крови человеку. Живой? Вроде, да: дышит.
Я наклонился к нему и громко спросил: “Товарищ! Вы слышите меня? Да или нет? Пошевелитесь, если слышите. Эй, отец, ты живой? Товарищ! Слышишь меня?”
Мужик не отвечал, лежал с закрытыми глазами. Крови было немало, она была бордовой, а не окислившейся чёрной — его кровь была свежей и текла откуда-то.
Я не врач, и даже курсы первой помощи не проходил, поэтому трогать человека я не решился, чтобы не навредить ему. Да и при чём здесь я? Надо немедленно вызвать скорую!!
Я достал свою Нокию. Какой там номер скорой? Чёрт! Откуда я знаю, я ж только недавно приехал в страну. “Polizeiruf 110”, как в фильме? 144? Или шо? Попробовал, не вышло. О, балда! должно быть 03, как при Советах! Но 03 тоже не соединилось. Что делать??
Я кинулся в толпу прохожих за помощью: “Люди! Как с мобильного вызвать скорую?”
Первая сотня прохожих никак не отреагировала: москвичи проходили мимо, косясь на несчастного и огибая его. Они игнорировали меня и мой простейший вопрос о номере.
Со второй сотни пошёл первый комментарий:
— Да вы что? Бросьте. Чучмек какой-то и, скорее всего, бомж — рядом же вокзал.
— Но он в крови!! — возмутился я. — И какое это имеет значение, ктó он?
— Ай, бросьте! — и отмашка рукой, как от назойливой мухи.
Остальные редкие, на ходу, комментарии были: “Пьянь”, “Кровищи… Он заразный какой-то”, “Если с каждым бомжом возиться…”, “Да не связывайтесь вы, идите своей дорогой”. Или молчание и игнор, что хуже всего. Затихариться — это всегда хуже всего, уж лучше послать прямым текстом.
На одного заносчивого франта с пружинящей спортивной походкой я злобно огрызнулся: “А если завтра на этот тротуар ляжете вы, мне тоже с вами “не связываться”? Просто скажите, как вызвать скорую!”, но москвичи не реагировали. Наушники (или без), тёмные очки (или без), довольные лица и бодрый шаг в хорошем настроении. Навстречу солнечному дню, карьере и бонусам.
Я подумал краем мысли: а вот если бы в центре Брюсселя на Ринге (аналоге московского Садового кольца) лежал бы человек в крови и без сознания, сколько прохожих к нему подошло бы?
Который? Каждый десятый?
Нет, конечно!
Каждый второй — уверен. Response Rate был бы 50%. Ну а как иначе — взять и пройти мимо, отвернуться от лужи крови? Мужик и полминуты не пролежал бы в таком густом потоке людей и стоящих в пробке дорогих машин, кто-то бы подошёл и помог. А здесь мимо проходят сотня за сотней, сотня за сотней, молчаливая сотня за молчаливой сотней: все видят, брезгливо отворачиваются, и никому нет дела.
Мой глас вопиющего “Как вызвать скорую с мобильного??” так и висел в этой пустыне. Я находился в глубочайшем шоке, наблюдая это безразличие и тотальное отсутствие эмпатии.
Место это бойкое, самый центр, час пик, люди валом валят (даже улица называется Вал), но — никто… Никто!
Пока я бегал по широченному тротуару, размахивая телефоном, мимо меня прошло, наверное, 700-900 человек. И что же — из 800 человек — никто?? Response Rate = 0%? А сколько людей прошло мимо мужика до меня? Тысяча? Две? Почему рядом с мужиком до сих пор никто не стоит?? Почему буквально весной я видел огромную очередь москвичей, пришедших святить куличи, а сейчас рядом с нашим, возможно, погибающим собратом нет ни одной живой души? Я не встречал в христианских первоисточниках упоминаний об освящении куличей, а вот о мужике на “Павелецкой” в Евангелии написано прямым текстом: “Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне” (Мф. 25:40). Вроде, религия та же, нет? Но, возможно, я чего-то важного не понимаю, я не богослов.
Я уже, было, отчаялся, но тут мои вопли услышала какая-то девушка с дальней стороны тротуара вдали от лежащего. Увидела несчастного сквозь толпу, подошла к нему и достала свой телефон.
— О, вы знаете, как вызвать скорую? — обрадовался я.
— Знаю, — ответила девушка и набрала какой-то номер, сообщила скорой место и причину вызова.
— Вы врач? — спросил я её, будучи уверенным, что да. — Медработник?
— Вовсе нет, — она удивилась вопросу и пожала плечами.
— Спасибо вам! А то я тут минут десять бегаю по плинтуару, спрашиваю людей, как вызвать скорую, и вы первая, кто откликнулся.
— Ну, — она снова пожала плечами, — если бы тут окровавленная собачка умирала, то сюда бы уже ехали три вызванные ветскорые с сиренами. А люди никому не нужны. Вы разве не знали?
— Да что вы такое говорите!! — ужаснулся я её словам. — Как можно! Какая собачка? Нет!! Это же невозможно, чтобы было так, как вы говорите!
— А ваши сейчас “десять минут по плинтуару” чтó доказывают? — парировала она с грустью в голосе и во взгляде.
— Ну, я не знаю… ну… слушайте, они же, — я указал на толпу, — они же сами люди! И он — такой же человек! Разве нет?
На этот риторический вопрос она усмехнулась и снова пожала плечами:
— Вы идите, идите, я дождусь скорую, я прослежу.
По её глазам было понятно, что таки дождётся, однозначно. Вчерашний переселенец, визитку с новым номером я ещё не отпечатал, и я написал ей на куске газеты свой номер московского мобильного и попросил позвонить мне и сказать, как всё прошло. И я был уверен, уверен, что она позвонит.
Через полчаса раздался звонок от неё: приехала скорая, мгновенно поставила капельницу, забрала человека в больницу, он был живой.
— Возможно, вы его сегодня спасли, — сказал я ей. — “Кто спас одну жизнь, тот спас целый мир”, как говорится.
Она промолчала на это. Скорее всего, снова пожала плечами.
На работе я весь день думал об этих семистах девяноста девяти прохожих рядом с истекающим кровью человеком. Мне хотелось обсудить это с кем-нибудь на корпоративной кухне, но я подумал, что если я вдруг, упаси бог, снова услышу от кого-то “доводы” про “вокзал” и “бомжа”, то я разочаруюсь в собеседнике, а разве это конструктивно для коллег? Лучше я буду думать о людях заведомо хорошо. Промолчал, сдержал в себе.
Проходя вечером мимо того места, я увидел уже почерневшее, уже раза в три большее пятно запёкшейся крови утреннего человека. Много крови он потерял! Опять шла толпа москвичей, но уже в обратном направлении, к метро. Мне вдруг резко не захотелось ехать с этими (с другими, конечно) людьми в одном вагоне: я не хотел смотреть на их лица, слышать их разговоры и смех и думать, что среди вечерних москвичей мог бы быть кто-то из утренних. Я не мог забыть (и не забыл!) тех 800-1 человек, которые прошли мимо попавшего в беду собрата, такого же homo sapiens, как и мы все.
Постоял минуту у лужи высохшей крови, осмыслил произошедшее. Почему Response Rate был 0,125%, а не 50%? Почему в Москве Response Rate на человеческую беду в 400 раз ниже, чем он был бы в Брюсселе? Даже если я сильно ошибаюсь с оценками, и разница не в 400 раз, а в 100. Даже если в 10. О чём это говорит?
799 человек… Тенденция абсолютно очевидна. Я не социолог, я не знаю, какую математическую модель надо применить к моей случайной выборке: χ² распределение? Нет. Или Фишера? Тоже нет. Или гауссовское нормальное распределение? Если нормальное, тогда в три стандартных отклонения σ вокруг математического ожидания μ попадают 99,73% выборки:
μ ± 3σ, они и определяют тренд с высоченной вероятностью. Но а как же остальные 0,27% — самые интересные? Они называются в статистике “выбросами”, “outliers” — это незначимые исключения, “брак” выборки. Вся надежда на них, на эти исключения из тренда, точнее, на половину, на один край функции, на 0,135%. Ха! А что это — до боли знакомая вероятность 0,135%? А это и есть та девушка, одна из восьмисот, вызвавшая мужику скорую. Строго в рамках статистического выброса — как по нотам, нотам не самого хорошего музыкального произведения.
Наверное, распределение здесь таки нормальное — математически. Но совсем не нормальное по-человечески.
Я потом уже снова уехал, уже навсегда, но и издалека, и в последние зловещие годы я неизменно вспоминал эту историю на московском тротуаре и проводил прямую связь между безразличием индивидуумов и печальными последствиями, которыми это безразличие неизменно отзывается безразличному обществу. И на вопрос последних лет “Как так вышло, что стало так?” у меня есть объяснение, вот оно ↑.
Эта сентябрьская 2006-го года история на московском тротуаре была одной из причин, почему некоторое время после описываемых событий я взял обратный билет в один конец. Рассуждал так: живём-то мы не просто в какой-то налоговой юрисдикции, а среди людей. Ещё Ленин сказал, что невозможно “жить в обществе и быть свободным от общества”. Я завишу от общества: сейчас всё шикарно, но рано или поздно мне неизбежно придётся “лечь на тротуар” в той или иной форме, и вот тогда Response Rate общества станет критическим для меня параметром. Какого Response Rate следует мне тогда ожидать по отношению к себе: 50%, 25% или 0,13%? Такие фундаментальные вещи лучше знать заранее и управлять своими ожиданиями.
В угаре весёлой московской жизни, которую я открывал для себя в 2006-м, я не задавался этим вопросом, но после случая на “Павелецкой” задался: снаружи массивных железных дверей московских квартир — какое общество? Солидарность есть? Вписывание за кого-то, жертвование чем-то ради другого? Сочувствие к посторонним людям? Я явственно понял, что если завтра на московский тротуар лягу я, вот такой же — окровавленный, в нелепой позе и без сознания — через меня точно так же перешагнут 799 человек. И меня будут оценивать. Одному не понравится моя морда, другому — прикид, третий усмотрит связь с вокзалом или трамвайной остановкой или пунктом приёма стеклотары, четвёртый придумает ещё какое-то объяснение своему бездействию, а у пятого вообще ничего не шелохнётся, он и оценивать не будет. Мне теперь надо иметь в виду, что если мне придётся лечь на тротуар в этом городе, то спасёт меня только добрая самаритянка, если она вдруг случайно попадёт в вероятность 0,13%.
Разумеется, я не претендую на “научность” своих выводов: я не проводил эксперимент в Брюсселе чтобы сравнивать, не считал московских прохожих, не все ±800 человек слышали мой вопрос и не все видели мужика, выборка смещена, не репрезентативна по всем слоям общества — конечно! Кроме того, всё меняется, и я вполне допускаю, что за 19 лет ситуация изменилась в лучшую сторону и что сегодня на “Павелецкой” Response Rate был бы те же 50% — вполне возможно. Но там и тогда было именно так — шокирующе и жестоко.
В тот вечер мне не хотелось ехать с этими людьми в одном метро. Я поймал бомбилу и назвал свой адрес. Сел на заднее сиденье, расслабил галстук и погрузился в свои мысли, переваривая ту страшную статистику из невольного социологического эксперимента, свидетелем которого я стал. Лица людей, огибающих окровавленного человека и берегущих свою дорогую начищенную обувь от его “заразной”, как они диагностировали, крови, стояли у меня перед глазами. 799 – это была закономерность или случайное стечение неудачных обстоятельств? Бог весть. И не дай бог снова присутствовать при таком и собирать дополнительную статистику.
У пожилого бомбилы было включено не “Радио Шансон” и не “Юмор FM”, а что-то серьёзное: какой-то мужик рассуждал об “особом пути”, “мессианстве”, “щедрости души”, “соборности”, “вселенской миссии”, “народе-богоносце” и “духовности”.
— Сделайте погромче, — попросил я водителя. — Хочу послушать. Очень интересная передача.