Основоположник

 

— Та шо ты вошкаешься, пошли уже! — раздражённо говорит Авраам своему сыну Исааку. — Путь неблизкий, три дня пути тудой, там ещё канитель, а потом мне столько же обратно.

И — осёкся:

“Шо — неужели проговорился?? Неужели Исаак понял, ЗАЧЕМ ми идём в Иерусалим??”

— Я готовый, тату, — смиренно отвечает Исаак, ещё ничего не подозревающий. — Шо брать-то с собой в дорогу?

— Та нишо, сам иди и бесэдер. У в этом путешествии самый главный шо ни на есть, это ты, — отвечает папа.

Сарра всплескивает руками:

— Божечки, шо ж это деется, кудой это ви намылились?

— На гору Мориа, — поясняет почтенный отец семейства.

— Кудой? — не понимает Сарра.

— Та в Иерусалим же ж. Сорэлэ, слушай сюдa, вбей себе в мозг: Ишмаэль на тебе, ты смотри его, — наказывает своей 90-летней жене 100-летний Авраам.

— Ой, здрасте вам через окно! Аж два раза! — возмущается Сарра. — Или некому того Ишмаэля смотреть? А эта твоя Агарь-Шмагарь на шо? А ты мине давай за нашего сыночку Ицхока ответь — кудой ты его тащишь, путешественник?

— Дело есть, — хмуро говорит Авраам. — Богоугодное.

— Бо-го-у-год-ное, — Сарра передразнивает мужа. — Шо ты удумал, старче? Шо-то недоброе, чует моё материнское сэрцэ. И не буду я Ишмаэля твоего смотреть! Или ты забыл, как ты, Авромце, сдал меня фараону? Шкуру свою спасал, слил меня с потрохами за полкозы, а сейчас я тебе ещё шо-то должна?

— Смотри Ишмаэля, Сорэлэ! — переводит тему смутившийся и припёртый правдой Авраам. — Он мой старшенький. Он моё семя. И моё племя. И твоё бремя. И вообще, Сора, не тошни мне на нервы, они и так ни к богу, я тебя умоляю! Мне сто лет, на минуточку, я персональный пенсионэр Земли обетованной.

— Та ладно, топай уже, пенсионэр! Но шоб к новой луне ви мне вже дома были! — приказывает Сарра.

А порядки в доме задавала именно она.

Отец и сын вышли за ворота. Исааку тоскливо, необъяснимо. Что-то щемит в его сердце, но он не может понять, что. Словно предчувствуя что-то, он останавливается и оборачивается. Видит весёлого полубрата Ишмаэля, свою мачеху Агарь и свою дорогую маму, которая ему машет и посылает воздушный поцелуй. “Майн мамэ!” — с нежностью думает Исаак. Он не выдерживает и бросается к матери: “Мамэ-лэбм!”, а та его стискивает, держит и не желает отпускать кровиночку.

Возвращаться — плохая примета, Исаак. Шоб ты знал.

Идти надо, хоть и не хочется. Отец всё-таки, уж батя-то знает, что делает. И Исаак догоняет Авраама, чтобы никогда больше не вернуться домой и умереть страшной смертью от рук родного отца.

Сам же отец семейства уверенно ведёт навьюченного дровами осла не оборачиваясь и не задавая себе лишних вопросов. Поступь его твёрдая, взор его устремлён вперёд, он уверен в правильности затеваемого.

Путь через пустыню сложен и опасен: змеи, скорпионы, полный зоопарк.

— Долго ещё? — спрашивает Исаак.

— Завтра на месте будем, — обречённо говорит отец.

Разговаривать с сыном, которого ведёшь убивать — это, знаете, требует известного самоотречения. Но Авраам держится индифферентно, он спокоен.

На пути ручей, надо перебраться по камням. Исаак идёт первым и протягивает отцу руку:

— Давайте, тату, я крепко тут стою. Держитесь за мою руку, идите, я держу вас!

Авраам берётся за руку сына и в тысячный раз замечает маленькую родинку на его запястье. Он помнит её с его рождения. Берётся за тёплую руку сына, переправляется через ручей и думает: “Предпоследний раз я вижу ту родинку. Последний раз я увижу её завтра на жертвеннике. Надо запомнить, какая она — рука Ицхока. Тёплая! Пока ещё тёплая”.

Одинокий костёр посреди пустыни Негев. Отец и сын греются в его пламени. До сыноубийства остаётся несколько часов.

Тягостное молчание прерывает Исаак:

— Ви, папа, конечно, первый в мире иудей, моё вам с кисточкой, но я как-никак второй, и я имею вас спросить: де ми идём и зачем? Ви шо-то скриваете. Шо-то я теряюсь в догадках за цели нашего путешествия, и мине терзают смутные сомнения.

— Та шо ты, овечку ж в жертву принести для всесожжения, — врёт Авраам, — всего делов.

— Но де ж та овечка?? — упорствует сын. — Нема в нас той овечки, я наблюдаю только дрова.

— В Иерусалиме на шуке у барыг купим, — глухо говорит отец. — И ты это, не бубни, Ицхок-Авромце. Не думай за это, не твой это гембель. Просто шагай, Ицхок-Авромце, сын мой. Посмотри на эти звёзды и делай уже ночь, бо время-то позднее.

Но встревоженный Исаак не унимается и повторяет:

— Вот, тату, я вижу дров, шо ми везём, но де тут в нас агнец? Кого убивать-то будем?

— Не бухти, сынку, — отвечает Авраам, — “Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения”. [Бытие, 22:8] Делай ночь, говорю ж тебе! Делай ночь! Зисэ халоймэс, майн зун.

Исаак ложится, но не засыпает.

Авраам тоже не спит и вспоминает:

“Ицхок-Авромце так мило засыпал, когда был малышом! Кулачки сжаты, носик гордо поднят кверху. Он так смешно говорил слово “шалом”, так старался, маленький! Шепелявил немножко поначалу, но потом научился, я же ж сам его научил говорить на правильном лошн-койдеше. Он сидел у меня на коленях, а я его учил — как сейчас помню. Когда Ицхок ходить начал, он падал всё время на правый бок, ми же ж с Саррой думали, шо он хромыляет, но нет — он просто спешил сильно. Он спешил ходить, он спешил дышать, он спешил жить! Или он шо-то предчувствовал? Какой же прекрасный у меня сыночек! Но завтра я его зарежу, а потом сожгу во славу Господа, потому шо Господь — это самое шо ни на есть. Шо уж с ним, с сыночком, ладно — Бог-то важнее”.

Авраам ворочается, кряхтит, думает:

“Как лучше кончить сына моего во славу Господа? Полоснуть ножом по горлу? Много крови будет, да и в глаза смотреть придётся, сыночек же не сразу умрёт. Или ножиком у в сэрцэ? У в сэрцэ — меньше крови, ну а как если я у в рэбро попаду? Лишние крики и гевалт. Большая сила для того удара нужна — мне ж сто лет, шоб напомнить. Снова бить потом, вторично, третично, шоб меж рёбер попасть? Можно, конечно, но не хотелось бы таких упражнений. А костёр буду собирать, когда сын уже отойдёт к Господу, шоб он не заподозрил, а потом я перетащу его мёртвого на костёр. Главное, шоб дым от горящего сына дошёл до ноздрей Господа — в этом же ж высшая цель. Отжеж задача мне поставлена! И почему именно меня Бог избрал на эту роль?”

“Ты, Авраам, сам это избрал, — заметим мы, читатели Книги №1 в мире, — тебя никто не неволил. Ты сам выбрал, что тебе важнее: твой любимый сын или твои безумные теоморфные видения”.

Неспящий Исаак внезапно спрашивает неспящего Авраама:

— Тату, ви же мине любите?

— И сильно! — отвечает отец из темноты.

— Тогда почему, тату, ви на меня не смотрите в эти дни? — вопрошает сын.

Ответа не получает, слышит только вздох.

“Нет, — думает Исаак, — мой папа же не палач, не изверг какой-то. То ж мой же ж папа! Доверюсь ему и Господу, которого он постоянно цитирует”.

Оба долго не спят, но молодой Исаак засыпает раньше. Авраам подходит к нему, поправляет сыну плащ, подкладывает под голову свёрнутую одежду, чтобы тот удобнее спал. Беспокоится, не натёр ли ноги мальчик, идущий на смерть.

“Я убью его быстро, — решает Авраам, — шоб он недолго мучился. Я же ж любящий отец или где?”

Встаёт, отходит от костра, отворачивается и проверяет, достаточно ли остёр нож. Вроде, остёр: “Хорошо”. Авраам ложится спать и засыпает сном “праведника”.

Прибыли в Иерусалим в состоянии напряжённости. На горе Мориа (на которой, разумеется, не заметно ни Храма, ни, тем более, Купола скалы) никого нет, можно действовать.

— За овечкой-то когда пойдём? — спрашивает перепуганный Исаак дрожащим голосом. — Почему ми прошли мимо шука? Там было овечек.

— Успеется, — неуверенно отвечает Авраам. — Ты это, ляжь, сын мой. Отдохни с дороги. Устал, поди. От, приляжь на те дровишки.

И внезапно связывает своего сына резкими движениями. Даром что сто лет человеку.

Авраам снова замечает родинку на запястье сына: вспоминает и вчерашний ручей, и Исаака маленького, родившегося с этой родинкой. Но эмоций в Аврааме уже нет — он хочет исполнить угодное Господу, плоду своего воображения.

Исаак окончательно понял, что его страшные догадки подтвердились: “Человек, которому я доверял больше всех на свете, всё это время вёл меня на смерть”.

Глаза Исаака полны ужаса: “Как сие возможно??? Это же мой папа, с которым я играл в фараончиков! Мой папа, который катал меня маленького на ослике! Мой папа, который рассказывал мне истории про Вавилонскую башню — вот он, мой родный, дорогой мой папа! И шо, он просто убьёт меня?? Та “овечка” — это шо, я??”

— Ты это, — бормочет Авраам, — закрой глаза, сынку. И помолись Господу. Важнее Господа для нас никого нет.

— Папа, не надо! — кричит Исаак страшным голосом и зажмуривается. — Чем я провинился? Я больше не буду! Папа! Па-а-а-а-апа!!! Не на-а-а-а-до, папа!!! Пощадите меня! Не убивайте!!!

“Кричит, не кричит, — думает Авраам, — чего уж там. Приказы не обсуждаются, а выполняются. Так угодно Господу”.

Внезапно Исаак спрашивает:

— Тату, а мама знает за то, шо ви тут делаете?

Авраам вдруг задумывается, как он объяснит матери Исаака, куда исчез сын, и от этого он бесится. Он медленно заносит нож над своим сыном. Сейчас свершится сыноубийство… Пусть будет так, как хочет Господь!

Сыноубийства ещё не произошло, но нравственная катастрофа уже произошла.

Внезапно Авраам замирает с поднятым ножом в дрожащей руке:

— Господи? Это Ты?

Извивающийся, обезумевший от страха Исаак смотрит на отца:

— С кем ви разговариваете, тату?

— Тихо, Ицхок! Сам Господь говорит мне через своего ангела! Той схватил меня за руку!

— Но я ничего не слышу и не вижу, тату. Нихто вас не схватил. В здесь никого нема, только ви и я. И — ваш острый ножик!!

— А к тебе никто и не обращается! — злобно бросает отец.

Это правда — все безумные диалоги звучат лишь в голове Авраама.

Вдруг Авраам замечает застрявшую в кустах овечку и жестоко убивает её, вымещая на ней всё скопившееся напряжение. Исаак спасён! Овечка нет.

Авраам тащит окровавленную овечку на самодельный жертвенник, просит:

— Сынок, помоги!

Исаак не слышит его: он сидит, обхватив голову руками, раскачивается и всхлипывает. Его трясёт крупной дрожью от пережитого.

Авраам втаскивает овечку на костёр, разжигает его. Жуткий запах жжёной шерсти поднимается к небу. “Хорошо-то как! — думает Авраам, — Этот волшебный аромат Ему угоден, и я рад тому”.

Обратная дорога в Беэр-Шеву проходит в полном молчании. Авраам задаёт сыну бытовые вопросы, но не получает ответа: Исаак находится в глубоком посттравматическом шоке и погружён в себя, что естественно. Хорошо ещё, что Исаак рассудком не подвинулся. Поставьте себя на его место!

Ночью Исаак, наконец, засыпает чутким, нервным сном, а Авраам подходит поправить ему покрывало. Исаак мгновенно просыпается и отскакивает в ужасе от самого страшного персонажа в своей жизни — родного отца: “Не подходите, тату!”

Днём жарко! Исаак жаждет. Авраам протягивает сыну бурдюк с водой. Исаак не берёт его из рук отца, а ждёт, пока отец поставит бурдюк на землю и отойдёт на безопасное расстояние.

Снова тот же ручей. Авраам стоит в середине и протягивает руку сыну:

— Иди, Ицхок-Авромце!

Но тот переправляется сам и говорит: “Не смейте больше так меня называть. Я — Ицхок, а ваше имя я прошу к моему больше не добавлять”.

Это было единственное, что сын сказал отцу за три дня путешествия.

Авраам не изменился. Изменился Исаак, навсегда.

Вернулись на родной двор! Сарра радостно кидается к сыну, обнимает и обцеловывает его, но сразу замечает, настоящая мама, ужас в глазах сына:

— Ицхок-лэбм, шо случилось?

Исаак молчит мгновение и отвечает:

— Ви, мамо, спросите у папи.

И разрыдался, дрожа всем телом и склонившись на плечо матери.

Сарра с негодованием смотрит на мужа, но не успевает ничего сказать, потому что Исаак, всегда молчаливый и покорный, поворачивается и обращается к отцу:

— Знаете, отче, я имею шо-то сказать. Я не хочу ходить с вами по одной Беэр-Шеве. Ви сделали галлюцинацию, и через неё хóчили мине убить. Так идите сами и кидайтесь головой у в ваши видения, если хочете, а мне тошно смотреть на вас, тату, я сильно в вас разочарован.

И Исаак абсолютно прав! Возразить нечего — ни Аврааму, ни Сарре, ни нам с вами. Наши симпатии всецело на стороне Исаака и Сарры — нормальных, здоровых людей.

Сарра в глубоком шоке, онемела и не дышит. Авраам молчит и воздевает очи горе. Что-то бормочет, глядя в пустое и безответное небо, откуда “поступил”, как ему показалось, безумный “приказ” убить своего сына ради доказательства верности персонажу своей галлюцинации.

Это не Джек-потрошитель. Это, как его величают — “праведный праотец”, основоположник главных религий мира (54.4% рынка сегодня). Всё началось именно с него (Ной не в счёт). Проросшее от Авраама дерево монотеизма раскинулось многими ветвями, но Авраам — в самом корне всех этих ветвей, “вшит” в базу, всё у всех восходит именно к нему, праотцу. Эта сакрализация насилия освящена религиозной традицией уже многие десятки веков, и надо глубоко поскрести, чтобы разглядеть насилие и ужаснуться ему. Сакрализация насилия объясняет дичайший shit, который происходит повсюду в мире прямо сейчас: от хуситов до Ольстера, от кровавых интифад до заблокированного Ормуза.

В иудаистике этот эпизод называется “עקדת יצחק” [ъакедáт Йицхáк] — “жертвоприношение Исаака”. Отношение к нему ровное, спокойное, академическое. Типа, ну да. Христианство и ислам тоже до зевоты благосклонно относятся к этому криминальному эпизоду своих религий: ну да, a что тут такого? Бог-то благ, а остальное неважно. Христианство традиционно рассматривает покушение на убийство Исаака как будущую жертву Иисуса Назарянина, а за трактовку исламом я не скажу — не знаю. Знаю только, что не осуждает никто. Никто не замечает в этой истории нечеловеческого.

“Шо за кошмар, — думает выживший в этом жутком перформансе Исаак, — не хóчу я с вами жити. Вон девчонка есть классная, Ривкá, я с ней буду жить! Или с любой другой девчонкой, но только не с вами, тату Аврааме! Ви ненормальный, ви скаженный! Вам шо-то привиделось, так я тут при чём? Зарэжьте себя ножиком, если хочете, но только не меня. И угораздило ж меня у такого папи родиться! Ой, божечки… Неужели я, как папа обещает, когда-то стану праотцем народа Израилева?…”

Таки стал. 
О нём и о его специфическом папе каждую Пасху поётся песня “Кто знает Одного?”, где упоминаются без пяти минут сыноубийца Авраам, без пяти минут его жертва Исаак и сын его Яков, обманом ставший впоследствии Израилем, отцом двенадцати колен. В четвёртом куплете этой пасхальной песни поётся и о Сарре, и о Исааковой Ривкé (Ребекке), и о двух женщинах Якова, невероятная история с которыми “будет посильнее “Фауста” Гёте”.

Всё только начиналось.

Худшее было впереди!

🧎‍➡️✝️☪️🕎