Мистер Даутфайр

Поезд Ленинград–Махачкала был весьма колоритным местом в 1990-м году, если не сказать — шалманом. Пассажиры курили прямо в окно плацкартного вагона, реготали, шумно ели и громко ругались, пытаясь перекричать кассетник с дагестанской музыкой. Люди ехали давно и уже ошалели от дороги.

Я сел в Москве, чтобы выйти на следующей — в Туле. В полукупе-загончике сел рядом с каким-то дидусём, а напротив меня сидели двое парнишек лет 20-ти, один длинный, другой толстый. Мне было 18, и я не был ни длинным, ни толстым, ни дидусём.

Дорога неблизкая. Я достал какой-то плохой американский роман и несвежий номер “The Wall Street Journal” — газеты, которую держал в руках впервые в жизни. Через девять лет чтение этой газеты станет моей ежедневной профессиональной обязанностью, но в 1990-м я смотрел на неё как баран на новые ворота.

Погрузился в чтение под перестук колёс. Роман-то ещё ничего, а деловую газету я понимал плохо. Какие-то equities, leverage, buybacks — что это?? Из ценных бумаг у меня в 1990-м были только талоны на водку.

Это богатство было из Американского культурного центра — я в Иностранке записался и в Американский, и во Французский культурные центры, а также в саму Иностранку, и читал запоем этот дивный новый литературный пласт вдобавок к лавине перестроечной литературы в “толстых журналах”. Мой четвёртый, Израильский культурный центр, он был чуть дальше, а эти три были прямо в одном здании. Мне там нравилось всё: и книги, и презентации, и библиотекарша.

Шуршал газетой с “умным” видом. Перекинул ноги и случайно задел Длинного напротив. “Oh, sorry” — вырвалось у меня, находящегося мыслями в американской газете, а не в этом поезде.

Попутчики удивлённо на меня посмотрели, я широко улыбнулся им. Они хотели что-то мне сказать, но не смогли.

Толстый толкнул Длинного локтем и тихо сказал: “Иностранец?” “Не иначе” — чуть слышно ответил тот.

Они стали шушукаться:

“Кто он? С этого, с туманного острова?” — “Да хрен его разберёт. По морде непонятно”. — “Чё он тут делает?” — “Хэ зэ”. — “Давай спросим его!” — “Нет, не будем!” — “Да давай, чё ты?” — “Я не буду спрашивать. Давай ты!” — “Нет, ты”.

Начали препираться и толкать друг друга в бок.

Отгороженный “Уолл-стрит джорналом”, я подумал, что на этом они успокоятся, но тут из-за газеты послышался робкий голос:

— Кхе-кхе… Мистер! Хау ду ю ду! Ду ю спик рашн?

Это был Длинный, более смелый.

Я обожаю перформансы, перевоплощения, клоунаду и вообще любую дурь, поэтому я включился мгновенно, на автомате, не успев задуматься о последствиях:

— Oh, no, I don’t, I am sorry. I am a tourist from America. You guys speak English as I can see?

— Йес, то есть, ноу, — ответил Длинный, — ви спик литтл. Ин скул энд ин институт ви лёрн инглиш. Бат ту спик — проблем!

Я лучезарно улыбнулся им и показал большой палец. “Так, должно быть, делают в Америке”, — подумал я и приободрил их:

— No, no, guys, that’s not a problem! Your English is great! I understand everything you say!

Я говорил подчёркнуто медленно и просто, чтобы они понимали. А быстро и сложно я бы говорить и не смог, я и сейчас-то не метеор в английском, к которому отношусь чисто утилитарно, без души.

— Май нэйм из Владимир, — представился Длинный, привстав и ударившись головой о верхнюю полку, — шорт нэйм Вова. Хиз нэйм, — он указал на товарища, — из Михаил. Шорт нэйм Миша.

— Oh, nice! — я изобразил дикую радость. — Vladimir like Lenin, Mikail like Gorbatchev! Nice to meet you guys! I am… eh… I am…

Чёрт, как “меня” зовут?!

— My name is Jimmy, — брякнул я, как раз читая в газете малопонятную статью про Картера.

Мы чинно поручкались.

Через полтора года моим боссом в американской консалтинговой фирме станет американец из Нью-Йорка по имени Jimmy, и я вспомню этот поезд и “усомнюсь” в подлинности личности своего начальника с таким “подозрительным” именем.

— Ю гоу ту Махачкала, Джымми? — удивлённо спросил Вова.

Кто это — Джимми? Ах да, это я.

— No, no, I’m going to Тьюла, to Йаснайа Польяна, — я перекорёжил произношение по максимуму.

— Йес, гуд! — оживились они. — Лев Толстой лив ин Ясная Поляна. Йес! Ви ар фром Тула. Ви гоу ту Тула нау. Ю энд ви — чёрт, как сказать “вместе”?

Я чуть было не ответил, но бог отвёл, и второй опередил меня: “Тугеза”.

Попутчики, стало быть.

— Ви ар стьюдентс ин Тула Политех, — сообщил Вова.

— Oh, technical studies are great! — ответил я и с тревогой подумал, что Политех находится в центре, недалеко от дома моей бабушки, и что шанс снова столкнуться с Вовой и Мишей был ненулевым.

— Хау из ё фэмили, Джымми? — поинтересовался Вова.

О, учтивый какой!

— Oh, my family is fine, thank you very much, — ответил я.

— Ноу, ноу, — поправился он, — я хочу сказать: ё фамилия. Ай эм Смирнов, хи из Гурвич, энд ю?

— Ah, you mean my family name! — деланно удивился я. — My family name is…

Я снова замешкался. Ни одна американская фамилия в голову не приходила. Крутился в голове только Вандендаллес из “Хоттабыча”. Я сделал вид, что закашлялся.

Взгляд упал на мою газету, где на полстраницы была реклама инвестбанка Shearson Lehman Brothers. Я не знал ни что это такое, ни как это произносится.

— My family name is Lehman (я произнёс “Лэйман”). Jimmy Lehman.

Получился “Mr. Doubtfire” своего рода задолго до выхода фильма.

— Лэйман.., — задумчиво сказал Миша Гурвич и внимательно посмотрел на меня.

Слышь, Миш, давай, не мудрствуй. Мы в дагестанском поезде, на минуточку.

— Ю ар стьюдент? — спросил Миша.

— Yes I am, — впервые честно ответил я.

— Уот стади?

Чёрт, сложный вопрос. Как ответить? Надо сыграть на противоположностях! Если они “физики”, то мне лучше представиться “лириком”, типа филолога. Если они почти не говорят на английском, то мне надо сделать упор именно на него — на английском поле я легко их бью. Тем более, что если чел “едет в Ясную Поляну” с романом в руке, то такое враньё только укрепит мою американскую легенду:

— I study English literature. Middle Ages.

— Ай дон’т ноу, — честно признался Миша.

Да и я, Миша, тоже дон’т ноу.

От этой безумной игры и от безнаказанности в меня вселился бес. Ведь самое главное — это перформанс! Самое главное в жизни — это дурь, буффонада, выход за “рамки”, тра-ги-ко-ме-ди-я! Show must go on! Не быть же “правильным” и “серьёзным”, не “соответствовать” же чему-либо, ища одобрения безразличного к тебе общества! Как позже скажет мой любимый Джордж Карлин, “People who see life as anything more than pure entertainment are missing the point.” Так шо поехали, друзья мои! У вас нет выбора.

И — “заметьте, не я это предложил”! Вы сами втравили меня в эту историю своим английским. Сами поднесли спичку к хворосту.

О Чосере я не знал ничего, кроме имени, не прочитал ни полстрочки, но сейчас вы, мои попутчики, будете “его” слушать:

— I will show you, gentlemen. An illustration of what I study.

Я принял вид трагического героя:

— Geoffrey Chaucer, 14th century. Listen:

Кроме предлогов и артиклей, почти все слова в этом вымышленном “стихотворении Чосера” были придуманы мною на ходу. Это была рифмованная в размер, но лишённая малейшего смысла абракадабра сивой кобылы на “псевдо-средне-английском XIV века”, который в реальности произносится абсолютно не так, как современный. Запомнить и повторить такую ахинею невозможно. Но моим слушателям абракадабра понравилась:

— О! Найс! Вери гуд! Йес!

“Йес, йес, ОБХС…” Ладно, проехали, давайте поговорим о чём-то простом.

Вова словно прочитал мои мысли:

— Ю фром уот таун ин Америка?

Ему заметно нравилось, что он вот так запросто общался с “американцем” — будет, чем похвастаться перед друзьями-подругами.

— I am from New York, — ответил я, — Manhattan, Central Park.

Я как раз только что прочитал оригинал “The Catcher in the Rye”, и Нью-Йорк был единственным городом, о котором я мог сказать хотя бы пару слов благодаря Холдену. Много лет спустя, когда я попаду в нью-йоркский Central Park, я вспомню об этом махачкалинском поезде и даже поищу глазами “свой” дом, где имя James Lehman внизу на табличке.

— Ай невер гоу ту Америка, — грустно признался Вова.

Да и я, Вова, тоже never, шоб ты знал. Точнее — шоб не знал.

— Уай ю гоу ту Ясная Поляна? — спросил Миша. — Бикоз литреча? Ю лав Толстой?

— Yes I do, very much! I read some works of Leo Tolstoy, in English: ‘The Death of Ivan Ílyich’, ‘Resurrection’, — (они не поняли названия, и я изобразил Воскресшего), — ‘Anna Karenina’ — oh, poor woman! Though, ‘War and Peace’ I didn’t finish, it’s too long. Maybe later one day.

— Ви хэв памятник, э-э-э… монумент оф Толстой ин Тула.

Та знаю я, шо ты. Напротив ликёро-водочного завода. Писатель твёрдой поступью к нему “шагает” в динамике камня.

Мне стало тревожно за свою шкуру. Я вспомнил, как я пару лет назад на полном серьёзе заявил своему кузену, что я перешёл в спецшколу с преподаванием на португальском языке, но проницательный Яцек меня вычислил на раз, я даже не успел дойти до цитат фальшивого “Камоэнса”. И эти рано или поздно меня вычислят! Это просто вопрос времени.

— Эбаут Американ литреча, — вступил в литературную дискуссию Вова. — Ай рид “Том Сойер”. Сид, тётя Полли энд индеец Джо.

— Oh, that’s great, Vova! I like Mark Twain. A friend of mine is his direct descendant, — в 150-й раз за вечер раз соврал я. У Марка Твена не осталось живых потомков к концу века, ну да ладно, кто проверит-то.

Я задавал себе немой вопрос, почему они не сомневаются в моём “американстве”, ведь у меня так себе конспирация?? Парадокс. Стал анализировать свой прикид. Джинсы бельгийские — час в универмаге в очереди за ними стоял. Кроссовки из Индонезии. Сумка гэдээровская, здесь таких нет. Худи из Чехословакии (мама из командировки привезла) с надписью на английском. Носки и футболка советские, но их не сильно видно. Ну да, допускаю: моя одежонка в дочелночную эпоху действительно могла выглядеть по-заграничному.

Главное, чтобы проводник не пришёл и не выдал меня! Когда он мой билет при посадке проверял, я же ещё не догадывался, что я “Джимми” и спокойно с ним разговаривал на языке титульной нации. Но проводники забились в своё купе и к своим беспокойным пассажирам не выходили, даже чай не разносили. Дай им бог здоровья!

А-а-а! Чёрт!! Часы!! На мне советские часы “Электроника 5”, подарок дяди! Это конец. Я труп.

Так, спокойно. Не сдаваться! Перформанс must go on! Я пошёл на опережение, снял с руки часы и показал их своим новым друзьям:

— Look! A Soviet watch, — похвастался я.

— Нот нью, — заметил пессимист Миша, скептически покрутив в руке мои часы.

— Of course it is not new! Потёрты в конных боях.  It was an exchange with my new Russian friend Ivan. I gave him my American watch, and he gave me his Soviet watch. Friendship!

— Ду ю ноу Шекспир? — внезапно спросил Миша.

Странный вопрос “специалисту по английской литературе”. Я же не спрашиваю тебя, будущего инженера, знакомы ли тебе четыре арифметические действия. Мне захотелось процитировать Гарри Вандендаллеса: “Вы оучень весёлый шуточник”. Пришлось бы оучень кстати.

— Not personally, — рассмеялся я, надеясь, что читать сонеты меня не попросят.

Вроде, закрыли литературную тему с божьей помощью.

— Sprechen Sie deutsch? — вдруг спросил меня сидевший рядом дидусь. Я-то всю дорогу думал, что он либо спит, либо умер.

— Nein, — соврал я. — I am sorry. I learned Spanish at school.

Не хватало ещё спалиться, говоря по-немецки с “американским” акцентом. Сиди дальше, деда, не усложняй мне задачу. Я и так на волоске.

Дидусь, оказавшийся каким-то именитым профессором, бойко заговорил на прекрасном немецком. Я всё понял, но развёл руками:

— I am very sorry, Sir. I don’t speak a word of German. I only know Marlene Dietrich and Arnold Schwarzenegger.

Профессор с жалостью посмотрел на меня и снова уснул. Я возблагодарил богов, что он прекрасно знал немецкий, а не английский, иначе они били бы меня за “Чосера” до самой Тулы, втроём.

— Эбаут Ленин, — ни к селу ни к городу сказал флегматичный Миша. — Ай ноу поэтри эбаут Ленин. Лисн.

Опять стихи?? Литератор, понимаешь…

Миша прокашлялся:

— Зер из э пóртрит. Пóртрит оф Ленин ин ауэр класс. Висит зе фейс оф Ленин. Тьфу, чёрт, забыл!

Друг ты мой, знал бы ты, с кем ты говоришь! С лауреатом школьного конкурса “Шо ты знаешь за Ленина?”. В первом классе ещё, с букварём в руке и нетвёрдо стоя на ногах, я взял первое место, даже благодарность от директора есть, только я тебе её, понятное дело, никогда не покажу. Я и сейчас прекрасно помню эти 8 строк из учебника инглиша за шестой класс “There is a well-known portrait” (↓см. ниже) и сам до сих пор люблю рассказывать этот нетленный вирш носителям английского с неизменным исходом — фурором.

— Уот мьюзик лисн ин Америка? — сменил тему Вова.

А я знаю? Я никогда не увлекался англоязычной музыкой, у меня совсем другие вкусы. Но есть одно исключение:

— Heavy metal, — я второй раз за вечер не соврал. — “Highway to Hell”, “Balls to the Wall” and alike.

“High five” тогда ещё никто не делал, поэтому мои попутчики просто по-советски пожали мне руку в знак уважения. Спасибо, что спеть хэви-метал не попросили.

Мы стали говорить о друзьях-подругах, дискотеках и “белых танцах” на них, о сложности русского и английского языков, о политике, Перестройке, международном положении, “вражеских голосах”, моей учёбе “в Нью-Йорке” и их в Политехе.

Мне всё меньше нравился этот немного затянувшийся цирк, и мне всё больше казалось, что я на грани провала. Я боялся, что я выдам себя тем, что покажу, что понял их фразу на русском или отступлю от американского акцента или, например, скажу “чёрт” вместо “shit”. У меня у самого было довольно поверхностное знание английского, а знание американской жизни было нулевым — я никогда не бывал западнее Восточного Берлина, и Запад я видел только в виде купола Рейхстага и верхушек деревьев поверх Стены. Я шёл по тонкому льду и играл с огнём.

Но шоу продолжилось. Беседа на английском и декламация стихов заинтересовала других пассажиров плацкартного вагона. К нам в загончик стали стягиваться дагестанцы. Вова и Миша вкратце представили им меня. Дагестанцы называли свои имена: Умар, Зубаир, и был даже Адам, совсем не похожий на библейского. Или похожий? Вы сначала покажите мне библейского, я с ним потолкую, и тогда я вам скажу, похож или где.

Один маленький, но крепко сбитый дагестанец заорал мне прямо в лицо:

— Американец! Ты знаешь Дагестан? Дербент знаешь? Каспийское море?

Такой убил бы меня с одного удара.

— Он не понимает, — сказал Вова и гордо добавил: — Я переведу.

Завязалась дискуссия о Дагестане, горах и Расуле Гамзатове. Как-то очень далеко зашла моя игра. Свернуть бы её…

— Фигасе, — внезапно осознал один из дагестанцев, — самый настоящий американец! Эй, молодой, — обратился он к Вове, — попроси его показать что-нибудь американское: жвачку, доллары, кредитную карту или американский паспорт. Пусть покажет, да?

Мне “перевели”. Я протянул ему “Тhe Wall Street Journal”, но ему было этого недостаточно.

Дело принимало крайне неприятный оборот. Если я им покажу свой советский паспорт, карточку на продукты и три рубля, то в лучшем случае я останусь лежать в этом загончике в луже крови с зубами по периметру, а в худшем — тоже лежать, но на железнодорожной насыпи между “Лучом” и “Шараповой охотой”.

Америка, Джимми, театр одного актёра, хи-хи ха-ха… Шутить, конечно, хорошо. Но за такие шутки в зубах бывают промежутки.

Я не знал, как выкрутиться. Я показал на область своего таза и многозначительно поднял кверху указательный палец: “Safety! Criminality! You must understand”. Никакого “нательного схрона”, популярного тогда в СССР, у меня, конечно же, не было, но мои собеседники понимающе закивали: на дворе был 1990-й год. Я был спасён!

И снова дагестанцы заорали мне прямо в лицо, чтобы я “лучше понял”:

— За знакомство!

Они достали заткнутую газетой бутыль с какой-то мутной жидкостью и стали предлагать её мне и тулякам. Дедушка спал и аперитив пропустил.

Ну, нет, вот это точно нет! Во-первых, я не пью и свои талоны на водку отдаю или продаю заинтересованным лицам. Во-вторых, такое я дегустировать не буду ни при каких обстоятельствах — я ведь только жить начал. В-третьих, если меня с непривычки поведёт, то я точно выдам себя. No way!

Я достал из сумки бутылку “Боржоми”: “Mineral water!” и сделал вид, что пытаюсь разобрать кириллицу на этикетке, “путая” её с грузинским письмом. Мне помогали.

Какой же я молодец, что я положил бутылку в отдельное, ближайшее отделение своей сумки, а не в основное! Если бы в основном отделении они увидели бы мои советские пожитки и подарки бабушке, то меня порешили бы на месте, надев на голову гэдээровскую сумку вместо трупного мешка.

Туляки вслед за мной отказались от дагестанского напитка. Я разлил им минералку в какую-то дагестанскую тару. Сам же, всегда брезгливый донельзя, пил из горла, как, наверное, принято в Америке и поднял тост:

— To you, my friends! To the Soviet Union, to Perestroika, to President Gorbachev! To Makachkala, Tula and Leo Tolstoy! To the Soviet-American friendship!

Выпили каждый своё. Дагестанцы повеселели. Мы с туляками остались прежними.

— Дагестан музик! — крикнул кто-то “по-английски” и включил кассетник на полную катушку. Дедушка не отреагировал — мне бы уметь так спать! Музыка действительно была хорошей, я кавказскую музыку очень люблю. Я искренне восхитился произведением и сделал сидя несколько танцевальных движений в восточном стиле. Я хотел встать для полноценного танца, но там яблоку негде было упасть — посмотреть на меня, “живого американца”, стянулось полвагона. Дагестанцы, сидя и стоя полукругом вокруг меня, как ученики на Нагорной проповеди, одобрительно гудели и хлопали меня по плечу: “Ай, маладец!”

— Мат он уже знает? — участливо спросил дагестанец у Вовы. — Научили уже?

— Нет, не знает, — ответил Вова. — Он культурный, в Ясную Поляну едет. Не надо его учить.

В следующий раз. Которого не будет.

— Американская? — спросил дагестанец, указав на ручку, привешенную на моей худи. Есть! да! есть бог на свете! — ручка, по счастью, действительно была американской: настоящий “Паркер” made in USA, подарок маме её студента американца. В ней заканчивался родной американский стержень, а в СССР таких стержней не существовало, и “Паркер” доживал свой короткий век на советской земле. Все по очереди восхитились ручкой, передавая её по кругу, некоторые даже испробовали её на моей “Wall Street Journal” и восхитились результатом. Я протянул ручку Вове и Мише: “American souvenir for you, my friends!” Лучше мне остаться без ручки, чем без зубов.

Вова радостно взял мой “Паркер” и в ответ подарил мне советскую “детдомовскую” ручку за 35 коп. Я оказался в выигрыше — стержень в детдомовской был совсем новым.

— Эбаут Расул Гамзатов, — как всегда, не в кассу сказал тугодум Миша. — Э сонг эбаут… э-э-э… бёрдс ин скай. Грейт патриотик уор. Бёрдс, э-э-э… как их там, биг бёрдс!

А, “Журавли”.

— No, — я развёл руками, — I don’t know this song about war and big birds, I’m sorry. It must be a beautiful song. Can you sing it for me, please?

Мои собеседники засмущались. Вова был посмелее, он фальшиво затянул:

— Мне кажется порою, что солда-а-а-ты-ы…

И осёкся:

— Нет, нет, не могу, голоса нет.

Я из вежливости поаплодировал и подумал: “Вот теперь-то они меня точно покалечат, если расколят. За публичное унижение: пения в поезде они мне не простят, даже после “Паркера”.

Мише я подарил роман: “Read it, Mike. It’s about love”.

Начал болеть рот — от несходящей улыбки и постоянного усилия на артикуляционный аппарат сложного в произношении и фонетически неестественного для меня английского.

Дагестанцы приходили и уходили и вскоре утратили интерес ко мне: ни выпить, ни поговорить, ни кредитку помацать. Я продолжил беседовать с туляками, насколько позволяли словарный запас и фантазия. Они досадовали, что очень плохо знают английский и торжественно пообещали друг другу и мне, что завтра же засядут за учебники в лингафонном кабинете: “Туморроу ви шэлл бегин ту лёрн”. Я тоже понял необходимость улучшить мой английский, и это было важным достижением того вечера для всех троих.

Слово за слово, под стук колёс приближалась Тула. Это прекрасно, но как мне быть?? Мне надо избавиться от моих новых друзей, но как?? Мне, конечно, надо было бы взять такси, но я не додумался до этого, хотя денег у меня было много: днём я работал в НИИ и очень нехило там приподнимал. Я наврал Вове и Мише, что меня должен встречать некто Джон, но не на вокзале, а у некоей остановки, до которой я должен был добраться сам. Всё это было шито кошмарными белыми нитками, но я сам загнал себя в эту ловушку. Хотя начали-то вы!

— Ви шэлл проводим, гоу уис ю, — пообещали они мне не допускавшим возражений тоном. — Бикоз криминэлити. Олл райт, Джымми, ноу проблем!

Спасибо, конечно, друзья мои, но лучше не надо, это уже какая-то “демьянова уха”. Шли бы вы до дому, а Джимми пойдёт до бабушки.

Вышли на привокзальную площадь, сели в пустой троллейбус, единичку. Мои друзья прокомпостировали за меня тульский талончик. По дороге снова началась какая-то ненужная и уже утомительная для меня дискуссия о героическом прошлом Тулы, Левше, самоварах и пряниках, но мне было уже не до перформанса: я отвечал односложно и был внутренне напряжён. Мне надо было срочно бежать! Просто молча выскочить где-нибудь на Лейтейзена не годилось — как-то не по-человечески это было бы: всё-таки ребята хорошие, и не хотелось бы быть совсем уж свиньёй. Мне нужен был “Джон” как законный, заранее объявленный предлог.

На улицах в полночный час никого не было. Наш пустой троллейбус подъезжал к Каминского, до бабушкиного дома оттуда примерно километр. Мне нужно было одно: избавиться от заботливых, гостеприимных друзей и красиво закончить эту историю. В конце любых отношений с кем бы то ни было должны быть сказаны какие-то человеческие слова и должен быть поставлен красивый аккорд, желательно мажорный, иначе это скотство какое-то, а не отношения. Кто-то может, но я так не могу — сливаться по-английски и уходить в небытие под короткие гудки. Не по-людски это.

В окно я увидел, что по тротуару проспекта Ленина брёл какой-то потёртый мужичок в сером советском куртеце. Он был похож на Семёна Мармеладова и Самсона Вырина одновременно, но меньше всего на свете он был похож на “Джона”. Америка была бы последняя ассоциация, связанная с этим господином. Но других кандидатов на пустынной ночной улице у меня не было — или этот мужик станет “Джоном”, или я пропал.

— John! It’s John! — радостно закричал я. — I can’t let him go! Bye, my friends! Mike, Vova, thank you! All the best! Take care!

Пока тормозил троллейбус, мы наскоро попрощались и даже тепло побратались.

— Jo-o-hn! Jo-o-o-o-ohn! — я схватил сумку, пулей выскочил из троллейбуса и рванул во дворы, чуть не сбив с ног “Джона”, вблизи оказавшегося похожим на Клима Чугункина. “Джона” не было видно с остановки, а раз так, то, возможно, я и “сохранил лицо”, если оно у меня и было в этот вечер.

Мне бы добраться до улицы Энгельса, а дальше по тёмной улице я дошёл бы до бабушкиного сталинского квартала! В ночных дворах раздолье: я нырнул в какую-то подворотню и затихарился. Рядом целовалась парочка, я сказал им “пардон”. Погони радушных друзей за мной не было — вероятно, они не вышли вслед за мной из троллейбуса и не пошли смотреть на Джона. А ну как если пошли? Тогда они могли быть где-то рядом! Подошли, небось, к Климу: “Хау ду ю ду, мистер Джон! Уэр из Джымми?”. А тот в ответ: “Шо-о-о??”

Подвёл итог вечера: одни плюсы!
⊕ Развлёкся.
⊕ Скоротал время в дороге.
⊕ Сохранил зубы.
⊕ Никто не пострадал, все довольны.
⊕ Идентифицировал множественные пробелы в своём английском.
⊕ Мощно мотивировал двух студентов на изучение английского (сейчас сами Чосера читают, наверное).
⊕ Заменил пустой стержень на полный.
⊕ Бесплатно доехал на троллейбусе, сэкономив 4 коп.

Побольше бы таких вечеров!

Из деликатности по отношению к парочке (дело святое!) я передислоцировался на задворки драмтеатра, осмотрелся — всё тихо. Постоял ещё пару минут и двинул в сторону Центрального парка, но не того, не “моего”, не нью-йоркского.

От магазина “Книжный мир” в мою сторону двинулись две тёмные фигуры, один длинный, другой толстый! Бежать было поздно, но в тот вечер бог был на моей стороне (и, наверное, не без интереса наблюдал за спектаклем) — эти незнакомцы просто попросили закурить. Я был очень рад их видеть: “Не, ребят, извините, рад бы, да нечем вас угостить”. И чуть не сказал “sorry”.

— Что-то ты долго добирался, — посетовала бабушка. — Я уже начала волноваться.

— Да так, дорожные приключения. С фальшивыми американцами ехал, клоунов каких-то дебильных бог послал. Самозванцы! Шуты! Представляешь, всю дорогу ломали комедию, прикидывались, что они американцы: “Тha-tha, tha-tha-tha”, — передразнил я “себя”. — Но я их быстро вывел на чистую воду.

— Умник! — похвалила меня бабушка словом, которое я нечасто слышал от неё в свой адрес, что было абсолютно справедливо с её стороны. Бабушка очень хотела, чтобы у меня, как и у всех её внуков, всё было “прилично”, “как у людей”, но я, старший внук, не дотягивал до уровня её ожиданий. Она всегда мечтала, чтобы я был, как Толя из стихотворения Заходера “Скрипач”: “в костюмчике, с воротничком, со скрипочкой и со смычком”. Но “Толю” она в моём лице так и не увидела, а видела она только то, что было в наличии.

— Давай поедим, — попросил я бабушку, — что-то я проголодался от этих цирковых номеров. Умотали!

У бабушки, конечно, был для меня готов горячий ужин. Она была немного обеспокоена:

— Кто они, эти “фальшивые американцы”? Преступники? Лазутчики?

— Да нет. Просто идиоты, — ответил я ей с едва заметным, остаточным налётом американского акцента.

(Женева, ноябрь 2025)

Стихотворение о Ленине из школьного учебника